Жожикашвили С. Заметки о современном достоевсковедении

С. Жожикашвили

ЗАМЕТКИ О СОВРЕМЕННОМ ДОСТОЕВСКОВЕДЕНИИ

(Вопросы литературы. - М., 1997, № 4)

Американский исследователь, отмечая стилистическую близость речи автора иперсонажа у Достоевского, указывает на Джона Джоунса как на автора этого наблюдения[1]. Но разве Джоунс был первым? Сейчасуже трудно сказать, кем было впервые замечено, что все герои у Достоевскогоговорят одинаково. Постепенно и незаметно это наблюдение стало общим местом,и подобных общих мест в литературе о Достоевском множество. Когда погружаешьсяв море текущей литературы о Достоевском, начинает казаться, что ученые поройвовсе не читают друг друга, не вступают в полемику и ссылаются на одни и теже работы. Кто кого повторяет? Что неоднократно продублировано? Когда зародилсяи кем был подхвачен тот или иной миф?

Творчество Достоевского изучено в нашем литературоведении сравнительно глубоко,большинство исследователей опираются на хорошо проверенный материал, в работахнет ошибок. Но, лишенные спорных идей или публицистической заостренности, многиестатьи и монографии, будучи вполне корректными, ничего не прибавляют к уже известному.Хорошо знакомый художественный мир Достоевского описывается заново, но под определеннымуглом зрения. Можно рассмотреть, например, как у Достоевского представлены категории“ум” и “сердце”, но выводы будут вовсе не новы: об антиномичности характеровгероев-идеологов, что дает возможность то трактовать, скажем, образ Ивана Карамазовакак “истинного гуманиста”, то “весьма последовательно опровергать подобное понимание”[2];о головных идеях, которых не приемлетсердце; и об идее-страсти, поражающей сердце. Вывод всей книги - “ум без сердца- вот что страшит Достоевского” [3]. Всеподкреплено ссылками как на европейскую, так и на православную русскую традицию.Разговор ведется не о влиянии и даже не о типологическом родстве, а просто осовпадениях: еще архимандрит такой-то писал, что сердце есть глаза, а ум - ноги...(нынче порой ссылаются на архимандритов и архиепископов, как раньше - на академиков).

Мы не претендуем ни на исчерпывающий обзор, ни тем более на фундаментальныйанализ тенденций современной науки о Достоевском. Кстати, проследить тенденцииможно только тогда, когда налицо движение, а сегодня, на наш взгляд, мы имеемдело с ситуацией временного застоя. Трудно ответить и на вопрос, куда наукапридет завтра, - опять-таки, чтобы куда-то прийти, надо сдвинуться с места.Заметим, однако, что такое состояние отчасти является следствием положительнойпричины - восемнадцатилетней истории издания полного собрания сочинений Ф. М.Достоевского, а также выхода сопутствующих ему “Материалов и исследований”.Возможно, есть основания говорить о некотором перепроизводстве, когда о Достоевскомтолько ленивый не пишет, доступно множество материалов и каждая отдельная статья,естественно, падает в цене.

Все же попробуем понаблюдать если не за тенденциями, то хотя бы за некоторымихарактерными для сегодняшнего достоевсковедения особенностями.

* * *

Бросается в глаза обилие публицистики. Так или иначе, идеи Достоевского популяризируются,становятся аргументом в наших современных дискуссиях. И дело не в количествепублицистических работ, а в том, что исследователи, прибегающие к публицистике,часто явно недолюбливают так называемую академическую науку. “Испытывает лилитературоведение давление времени... или, закутавшись в академическую мантию,оно ограждает себя?” [4].

Не доверяет “ученому литературоведению” и Л. Сараскина. Мы находим у нее призывыпросто повнимательнее прочитать и увидеть очевидное (“...Как часто не хватаеттерпения и воображения... ощутить “бездну пространства”, воздух, необъятностьи глубину слова-образа. Как нередко даже внимательный взгляд скользит по строчкамтекста, пропуская те его знаки, сигналы, стрелки-указатели, без которых маршрутычтения и понимания будут и неполны, и неверны” [5]).

Академическую науку не жалует Ю. Карякин, причем настойчиво повторяет о своемнедоверии к ученому педантизму, якобы неспособному увидеть главное. Мораль таже: надо заниматься не отвлеченным анализом, а просто внимательно прочесть текст- и в нем все будет видно. “Критики и литературоведы” проглядели “Сон смешногочеловека”, “меньше всего потрудились над пониманием образа Хроникера” в “Бесах”[6]. Но наверняка сам Карякин прекраснопонимает, почему в советское время критики и литературоведы не особенно много“трудились” над “Дневником писателя” или “Бесами”: время, как говорил Щедрин,тогда стояло загадочное. Роман “Подросток” - “едва ли не самое непонятое изпроизведений Достоевского”. Это что? Свойство романа? Или проблемы читательскоговосприятия? “Нам известно сейчас много автопортретов Пушкина... Но есть одинстранный, не замеченный нами...” Кем? От чьего имени говорит Карякин? От имени“критиков и литературоведов” (книжников и фарисеев): это вы проглядели, вы незаметили! Но “как же все-таки мы плохо читаем, как не умеем брать дарованное!”[7].

“Антилитературоведческую” позицию разделяет и И. Волгин. Нечего анализировать,надо просто увидеть. Никто никогда не видел, не обращал внимания, а вот мы сейчаспосмотрим и увидим. “Медленное вглядывание в обстоятельства и событияэтого последнего года вдруг позволяют обнаружить вещи, неразличимые при высоком(в смысле - над) литературоведческом парении” [8],только у Карякина надо вглядываться в текст, а у Волгина — в документы, за которымиспрятана истина. Удивительно, но когда читаешь насыщенные фактами и подлинныминаучными открытиями книги В. Вацуро (“С. Д. П. Из истории литературного бытапушкинской поры”) и А. Пескова (“Баратынский. Истинная повесть”), то создаетсявпечатление увеличения количества неизвестных, потому что подобные исследованияпоказывают глубину, перспективу научного изучения, когда нередко разгадка одноговопроса тут же приводит к постановке новых. Достоинство книги Пескова для менясостоит в том, что после нее я понимаю, что не знаю Баратынского.

Так за что же достается науке? Думается, за то, что так близко было самомуДостоевскому, хотя иной раз и им же критиковалось: пафос прозрения, радостьузнавания, поспешность произнести абсолютно новое слово - эти настроения переходятиз работы в работу. Вообще применение к Достоевскому сказанного им же о Пушкине- “и вот мы теперь без него эту тайну разгадываем” - отличительная черта многихработ. Так, ученый хочет “найти” в “Записках из подполья” “удивительные “ключики”для разгадки многих столь глубоко зашифрованных мотивов, определяющих поступкиДостоевского” [9]; то есть ответ спрятан,его надо не создать, а найти. Отношение к Достоевскому должно быть свое, интимное- “мой Достоевский”. Поэтому и книга должна быть неканонической: “Это не роман,и не исследование...” [10] (так, Пушкин,когда хочет показать исключительность своей Татьяны, определяет ее через отрицание:“Не холодна, не говорлива, / Без взора...”). Та же интонация доминирует и уИ. Волгина, и у С. Белова, и у Г. Померанца. Да и чуть ли не любая крупная работаначинается с отмежевания от науки. Когда же будет исследование и от кого егождать, как не от признанных специалистов по Достоевскому? Когда будет написаночто-нибудь для “узкого круга” читателей, для специалистов-филологов? Но нет.Видимо, сегодня такое время, когда ощущается потребность важной задачи, почтимиссии: обнародовать те или иные мысли и факты для широкой аудитории. Это веяниевремени. Пришла пора: то, что долго обдумывалось, было выстрадано, теперь выходитк людям. “Так в землю падшее зерно...” Это Мастер, вышедший со своим романом.Это Альбер, добравшийся (в мечтах) до сундуков барона. Это Сальери, выливающийсохраненный им “заветный дар любви” в бокал Моцарта. “Если долго сдержанныемуки...”

* * *

Отсюда и другая особенность сегодняшней литературы о Достоевском: желаниевойти в тесный контакт не только с читателем, но и с самим писателем. Пишущийв свободном жанре и против “чопорного академизма” В. Ерофеев обращается с благодарностьюза помощь в работе не к родственникам или коллегам, а лично к Ф. М. Достоевскому,доверительно сообщая, что “своим возникновением эта книга во многом обязанаему” [11]. Часто мы видим даже, что исследовательговорит от себя, но как бы перенимая манеру Достоевского: “Если на минуту допустить,что в каком-то частном случае общество может выиграть от убийства...” [12].Выводы С. Белов делает уже другие, но сам ход мысли и стиль (с тремя (!) оговоркамив одной короткой фразе: “на минутку”, “в каком-то” и “частном”) - совершеннов духе Достоевского.

Достоевский - любимый, лучше всех. Особенно часто его противопоставляют Тургеневу,которого надо принизить, показать, что он меньше, хуже как писатель, а инойраз - и как человек. Манера выдает сразу: европеизм Тургенева зиждется на артистическомизяществе языка (всего лишь!), на усвоении стиля европейской словесности, тогдакак европеизм Достоевского сводился к попыткам создать на русском языке и наоснове изображения русской реальности нечто подобное творениям Данте, Софокла,Гете [13]. Вот так. Комично выглядитиной раз и сопоставление Достоевского с Толстым: Достоевский - не только великийписатель, но и отличный семьянин, а Толстой-то писатель хоть и великий, а семьянинпохуже [14]. Короче говоря, мало тогочто сам Достоевский рассматривал Толстого и Тургенева как двух главных своихконкурентов, так еще и критики подключились к этой борьбе. Дело не в том, чтообидно за Толстого или Тургенева (переживут, пережили), а в том, что это все- произвол: немножко “отодвинуть” Толстого с Тургеневым, а заодно - Страхова.Все это - тенденция.

Желание заступиться за любимого писателя может приводить к тому, что всякаямелочь истолковывается в его пользу. Подписывает письма к жене полным именем- не разделяет официально-парадную и бытовую ипостаси. Хвастается по-хлестаковскив связи с оказанным ему приемом в Москве - “обезоруживающая, почти детская непосредственность”.Маниакально привержен к порядку, из-за пятна на сюртуке не может сосредоточиться(явно болезненная черта) - “тщательностью своего туалета, опрятностью домашнейодежды... как бы противостоит изображаемому им хаосу” [15].

Нередко исследователи замыкаются (абсолютно в духе Достоевского) на самихсебе. Можно поделиться своими впечатлениями: что мне лично дал Достоевский,в частности работа над этой книгой. Литературоведение идет бок о бок с некоейнравственной наукой. Понятно, что академический жанр такого рода воспитательнуюсоставляющую оставляет за пределами текста. В открыто публицистическом, с элементамиисповедальности, тексте Ю. Карякина уместно и такое: “...как бы научитьсяписать так, чтобы потом не брать своих слов обратно?.. сама мысль об этом— отрезвляет и дисциплинирует. Усовещевает” [16].Очевидно, что автор призывает читателя приобщиться к этому чувству и, читаякнигу, проделать нравственную работу, родственную той, что была проделана самимКарякиным (напомним, что книга вышла в самом начале перестройки). Понятно, чтохудожественное произведение для Карякина - не до конца воплощенный автор: “Даже“Реквием”, даже “Медный всадник”... - это драгоценные, но лишь крохотные частичкибесконечного Моцарта, бесконечного Пушкина... живая жизнь бесконечно богачевсего сказанного о ней” [17]. Карякинчетко заявляет свою позицию, его интересует действительность, судя по книге,он не поэт, но гражданин. Что ж, это вполне по Достоевскому, в котором ничтоне может воплотиться до конца и остаток всегда больше, чем образ. Так что издесь критик совпадает с любимым автором в языке, на котором ведется разговор.

Вмешательством личного момента нам хочется объяснить грубости, направленныев адрес Ю. Кудрявцева и его книги “Три круга Достоевского”. Речь идет даже нео том, что из всего, что написано и издано по поводу Достоевского, именно этакнига выделена как нечто исключительно плохое, а о том, как проводится критика:понадергать куски, перейти с разговора о работе на личность автора, диагностироватьу него “духовно-эстетический авитаминоз”, опуститься до каламбура с фамилией- все это резко противоречит тому нравственному пафосу, который проповедуетсяКарякиным и, думаем, отчасти ради которого готовилось все издание. Возможно,у Карякина и были основания для резкости, но он о них не поведал. Так что издесь автор напоминает персонажа: ведь и Достоевский часто в полемике оказывалсянестерпимо груб.

Неудивительно, что все больше работ строится в форме диалога: “диалог с Достоевским”[18], “встречи с Достоевским” [19].

Для многих изучаемые проблемы являются глубоко личными. Желание не простосообщить что-то читателю, но наставить его на путь истинный, привести примерыиз своей жизни. Исследователь, способный глубоко чувствовать и понимать искусство,не всегда может передать эту способность, как нельзя передать другому музыкальныйслух. Можно наслаждаться даром. И то, что требует додумывания и аргументации,преподносится без доказательств.

Естественно, что при таком подходе очень многие соображения попросту декларируются.Попросту сообщается, что “в мире Достоевского все, что тяжелыми глыбами лежитна поверхности жизни... не только не всесильно, а вообще едва держится. Срокисвершаются с непостижимой быстротой... в романе Достоевского конец света всевремя как-то очень близок. Зло с апокалиптической... быстротой.. кончается опустошенностью,а опустошенность сама себя истребляет. И брезжит новое небо и новая земля” [20].

* * *

За симпатиями к любимому писателю заметно желание представить Достоевскогокак писателя хотя сложного и противоречивого, но в итоге - светлого. И это -еще одна тенденция: Достоевский - писатель гармоничный, светлый. Трагизм снимаетсяи преодолевается высоким гуманизмом. Все чаще, например, основным пафосом еготворчества считается “страстное и нетерпеливое желание приблизить общественныеперемены” [21]. Карякин настаивает, чтоэпилог играет решающую роль в романе “Преступление и наказание”.

Другой ученый с уверенностью утверждает, что “Достоевский... был убежден всуществовании окончательной цели развития человечества” [22],и этот вывод делается на основании фразы из полной неуверенности записи “Машалежит на столе...”. Самоубийство Ставрогина “можно объяснить ничем иным, кактолько жаждой покаяния” [23]. “Сон смешногочеловека” рассматривается как выражение общественного идеала автора. Нередкоидея “светлого” Достоевского становится для исследователя принципиальной: “Чемдальше мы уходим во времени от Достоевского, тем больше мы понимаем, что мирего искусства - это не только мрачный, суровый, жестокий и загадочный мир, хотявсе это и правда, - но это и мир гармонии” [24].Сложный вопрос о соотношении гуманизма и национализма писателя нередко пытаютсяпросто снять [25]. Заметим, что иностранныеисследователи бывают осторожнее. Так, Р. Джексон хотя и пишет, что для Достоевского“идеал был так же реален, как и несчастья повседневного человеческого опыта”,все же настаивает на “крайней узости победы добра над злом в его искусстве.Краешек надежды нереально тонок, но он чист и отчетлив”... У Достоевского “возвышенные,воодушевляющие” строки всегда остаются “с вопросительным знаком в конце” [26].Подобную осторожность обнаруживает и Луи Аллен [27].

А вот Сараскина даже не считает нужным доказывать, что в “противопоставлениилюбви жертвенной и милосердной (Даша. - С. Ж.) любви восторженной и романтической(Лебядкина. - С. Ж.) ...в контексте романа Достоевского все преимущества настороне первой!” [28] Она попросту скрепляетсвое утверждение восклицательным знаком. Что ж, возможно, есть авторская установка,что Даша - лучше, но в художественном отношении ее образ лишь намечен.

* * *

Публицистичность и неприятие академизма, желание войти в прямой контакт списателем и несколько, если можно так сказать, харизматическое отношение к нему- все это, как уже видно, приводит к существенному недостатку - недостатку анализа.Аргументация порой бывает слишком свободна: “Школьник, выучивший урок про Пушкина,может смело отвечать про Лермонтова...” [29].Апелляция к авторитету абстрактного школьника вряд ли может восприниматься всерьез(хотя мы понимаем, конечно, что и школьник может научить...).

Закономерно, что часто анализ заменяется восклицаниями. Достоевский пишет,что не хочет продавать леса, “чтобы не безлесить Россию”, - Волгин заключает:“До чеховского “Вишневого сада” оставалось около четверти века”. Жена купилаумирающему писателю виноград - “Пушкина перед смертью жена кормила морошкой”[30]. Персонажи, кроме Достоевского,иной раз предстают неживыми масками. Страхов - неискренний, скрытный, лишенныйкакой-либо страсти, осторожный человек, дорожащий близостью “великих”, склонныйк интриганству. Правда, Страхов был собеседником Толстого и Достоевского, значит,зачем-то он был им нужен; обладал художественным вкусом и умом [31],но в чем состояли вкус и ум, зачем оба писателя общались с таким негодяем -непонятно. Складывается впечатление, что без определенных мифологических амплуане обойтись и у каждого Пушкина должен быть свой Булгарин. Или еще: “Светскийчеловек, он писал неплохую прозу и слыл модным беллетристом” [32].Это о Соллогубе.

Наследие Достоевского берется готовым, говоря языком Бахтина, “заданным”,не требующим какого-то дальнейшего осмысления, а порой и несколько упрощенным[33]. Так, В. Захаров не сомневается,что творчество Достоевского было “одним из самых значительных выражений христианскогохарактера русской литературы” и вообще у нас “вплоть до ХХ века была не стольколитература, сколько христианская словесность" [34].Утверждение и спорное, и не очень ясное. Естественно, появляются неточности.Чем, к примеру, Захаров доказывает, что встреча с мужиком Мареем произошла вначале августа, то есть близко от Преображения? Тем, что дело было в конце лета,перед началом занятий, занятия в гимназиях и пансионах начинались в серединеавгуста, а переезд и приготовления к занятиям требовали времени. Вот и получается“шестое августа по-старому”. Но ведь Достоевский начал заниматься в пансионелишь с 1834 года, когда ему было уже тринадцать лет, а в “Мужике Марее”, какон вспоминает, - девять. Писатель мог ошибиться на год-два (в действительностипервое лето он проводил в деревне в десять лет). Мог, конечно, и на четыре,однако уже сомнительно, что в расчетах Захарова все точно. А когда Достоевскийуже учился в пансионе, он приезжал и 19 августа, и на переезд требовалось всегодва дня [35] - опять не попадает на праздник.Но... “зацепил - поволок, сорвалось - не спрашивай”, здесь не вышло, в другомместе получится. Не до Преображения, так после. Праздников христианских много,смысловая глубина у них большая. Главное, что исследователь видит цель и знает,что литература - не литература, а христианская словесность, Достоевский же,видимо, ее лучший выразитель.

То же и с персонажами. Они уже поделены на хороших и плохих, на простых исложных. Они и используются “в готовом виде” со всеми атрибутами. Лев НиколаевичМышкин - “правда, попавшая в мир лжи” [36].Смердяков отнесен к героям, заведомо отрицательная оценка которых не колеблетсяот начала и до конца, а Мышкин - к заведомо положительным [37].Мышкину не удается спасти этот страшный мир, и он заканчивает припадком на “смотринах”[38]. А ведь это школьный миф, что мир“Идиота” так ужасен. Чем? Это не “Бедные люди”, не “Бесы”. Мышкин оказался психологическив очень нелегкой ситуации. Проблемы его - проблемы человеческой природы, человеческихотношений, проблемы философские - очень серьезны. Неверно, что Мышкин хотелдостучаться до других [39]. Он ни докого не достукивался, а просто пытался жить. К концу романа “цели” его все болеезапутываются, он все более зависим от других. Это трагедия отсутствия внутреннегосодержания, характера. Это не человек, а поведение, чистая функция (зависимость).Мышкин не уживается в мире людей не только потому, что он лучше их, но и потому,что он лишен некоторых неотъемлемых (не таких уж плохих) человеческих черт,то есть он недостаточно человечен. Об этом свидетельствует судьба Аглаи, в которой,как и в судьбе Настасьи Филипповны, он сыграл роковую, губительную роль, неменее, чем Тоцкий. Рудимент первоначального замысла Мышкина - князя тьмы, -стоящего над героями, подчиняющегося и смиряющегося из высокомерия, остаетсяи в окончательном образе. Белов, упомянув о первоначальном замысле, не ставитвопроса о причинах метаморфозы.

Другой персонаж, с которым все более или менее решено, - это Соня Мармеладова.Она “прежде всего олицетворяет собой правду Достоевского”. Это неочевидно.“Для Сони все люди имеют одинаковое право на жизнь” - это неверно, Соня никакне судит о “праве на жизнь”, отказывается отвечать Раскольникову на провоцирующиевопросы. Раскольникова Соня осуждает “за презрение к людям”; “только народ влице Сони может осудить “наполеоновский” бунт Раскольникова”. Но Соня никогоне осуждает. Она сострадает, жалеет. Неудачно подбираются слова: не может бытьосуждения заблудшей овцы. Соня - воплощение смирения [40].И это спорно. Она довольно решительно “переступила черту”, и мы ничего не знаемо ее борьбе или сомнениях. Ее шаг - это решительный, даже демонстративный жест,подобный жесту Раскольникова: вместо терпения и смирения - одним махом (!) разрубитьузел. Не видеть этого - значит упрощать характер Сони. Понятно, что книга предназначенадля школы и не должна запутать ученика вконец. Может быть, поэтому в ней особенноярко проявилась тенденция не анализировать, а употреблять готовые решения.

Авторы сборника статей “Творчество Ф. М. Достоевского” призывают освободитьсяот старых догм, но пишут, что в очерке “Мужик Марей” писатель “с пронзительнойсилой благодарности... изобразил русского мужика” [41](перекликается с написанным десятью годами раньше комментарием Г. Фридлендерак полному собранию сочинений Ф. М. Достоевского, который “воздвиг своеобразныйвеличественный памятник русскому крестьянину - не только неутомимому труженику(пахал. - С. Ж.), но и своему защитнику и нравственному воспитателю с детства”- 22, 285). Примеров подобных лозунгов как о Достоевском в целом, так и о героях- множество.

* * *

И идея “светлого” Достоевского, и желание уйти от анализа - все это идет рукаоб руку с размышлениями о христианской направленности его творчества, на которые,к сожалению, тоже распространяется принцип не анализировать, а постулировать.Если Л. Аллен рассматривает запись “Маша лежит на столе...” в целом, в контекстевсего творчества писателя, не выдергивая из нее отдельные утверждения, то другиепорой “подключаются” к писателю. Для А. Галкина, заметка которого посвященадругой проблеме, религиозность Достоевского является постулатом, не подлежащимобсуждению: “Религиозный идеал - образ Христа - обусловливает концепцию пространстваи времени в произведениях Достоевского” [42].Становясь не исследователями, а товарищами, они жаждут в нем веры, как жаждалее он сам. О сложном рассуждении по поводу Христа и истины Буданова пишет, чтоэто “противопоставление... носит полемический характер” [43].Власкин комментирует фразу молодого Достоевского “Идеи меняются, сердце остаетсяодно” так: “Сердце же у него всегда “лежало” к религии...”. Приходится подтягивать,говорить о “теплой, доверчивой, во многом действительно еще “наивной” религиознойвере” [44] раннего Достоевского со ссылкамина письма 30—40-х годов и на Волгина. Право, и у Волгина, и тем более в письмахнет достаточных оснований, чтобы подтвердить суждение Власкина. Примечательно:когда Волгин считает, что Белинский не очень преуспел в разрушении религиозностиДостоевского, то это удача исследователя, но чуть у того же Волгина зазвучалискептические нотки — это уже неуместная ирония и “натяжки” [45].У Макара Девушкина в комнате висит образ. А что бы вы хотели, чтобы он повесил?Доброселова уговорила отца Покровского скрыть, что приняла участие в подарке,и это выдается за мотив “потаенной милостыни”, тогда как здесь характернейшаядля многих героев Достоевского позиция "уничижения паче гордости”.

Раньше хорошо было бороться за права угнетенных, вот Достоевский и был певцомуниженных и оскорбленных. То, что после “Преступления и наказания” у него вгероях ходили все генералы, князья да купцы, люди часто не состоятельные, нои не бедные, с приличным бытом, - это в расчет не бралось. Теперь хорошо быть“христианином православным” - и вот Достоевский уже христианин, должен быть,если он настоящий русский писатель (а русская литература, как мы помним, нечто иное, как христианская словесность). О православии Достоевского пишут оченьмногие, однако специальных работ, которые бы анализировали христианство Достоевского,почти нет. А ведь одно дело, что декларирует писатель, и другое - что представленов его творчестве. Да и вряд ли можно решать вопрос о христианстве в отрыве отобщих вопросов поэтики, а как речь заходит о религии, все остальное обычно забывается:полифонизм ли, специфика сюжета и проч. К тому же серьезных специалистов побогословию у нас не так много, а среди литературоведов - и вовсе наперечет,многие занялись религией совсем недавно.

В обстоятельной статье Л. Розенблюм [46]в связи с несколько затасканным в последнее время афоризмом “красота спасетмир” сопоставляются различные высказывания писателя и делается небездоказательныйвывод, что речь идет о Христовой красоте. Но все-таки в “Идиоте” проблема красоты- одна из центральных; Настасья Филипповна (как и ее соперница- самое безусловноевоплощение красоты, но красоты неоднозначной, вмещающей в себя как идеал Мадонны,так и идеал содомский. Нельзя не учитывать, что знаменитая фраза прозвучалаименно в этом романе.

При всей комичности известная в пересказе Опочинина характеристика, даннаяроману (и писателю) о. Алексием, все же знаменательна: “Вредный это писатель!Тем вредный, что в произведениях своих прельстительность жизни возвеличивает...Это учитель от жизни... а не от духа... у него, заметьте, всякие там Аглаи иАнастасии Филипповны... И когда он говорит о них, у него восторг какой-то чувствуется...И хуже всего то, что читатель при всем том видит, что автор человек якобы верующий,даже христианин. В действительности же он вовсе не христианин, и все его углубления...суть одна лишь маска, скрывающая скептицизм и неверие” [47].

Из общего хора выделяется статья Б. Тихомирова “О “христологии” Достоевского”.Тихомиров пишет о том, что Достоевским была воспринята богочеловеческая сущностьХриста и это приводило к противоречивым высказываниям, в том числе - о Христеи истине. Христос не должен и не может победить человеческого рассудка, потомучто иначе он не будет в полной мере свидетельством о человеке. Христос добровольноподчиняет себя “безжалостным, естественным законам” природы, проявляя этим своючеловеческую сущность. И все же заметим, что если запись “Маша лежит на столе...”проанализировать целиком, а не фрагментарно, вряд ли здесь удастся говоритьо каком-то аккордовом откровении, скорее - о сомнении. Под синтетической натуройХриста Достоевский скорее имел в виду его способность вмещать в себя все человечество,а не двуединую богочеловеческую природу. Выводя из всей записи, что человекпридет к “величайшему счастью” уничтожения своего “я”, Тихомиров забывает, чтоэто будет уже не человек. Так что не стоит говорить о “пафосе утверждения принципиальнойвозможности человека” прийти к новому состоянию. Идея Тихомирова, что междуверой и знанием, верой и анализом нет противоречия, а есть “сложные, напряженныеотношения, но в целом - отношения взаимодействия” [48],притягивает, но сколь-нибудь убедительно ее провести не удалось. И все же вподобных статьях мы видим, как установка на анализ приводит к интересным размышлениям.

* * *

Другого рода “приближение” Достоевского к современности связано с проблемойДостоевского-пророка. Достоевский сам гордился, если ему удавалось угадыватькакие-то тенденции в современности. Пророчества были страстью Достоевского,его интерес к будущему, ожидание его были не менее сильными, чем “тоска по текущему”.Современная критика с волнением прислушивается к писателю, это волнение ещеусиливается тем личностным к нему отношением, о котором уже говорилось выше.Мир Достоевского экстраполируется на нашу жизнь как некий эталон, критерий.Сегодня “мы себя под Достоевским чистим”. Нет нужды перечислять работы, в которыхсодержится не столько что-нибудь новое о Достоевском, сколько применение Достоевскогок моменту, использование его. Привычным стал параллелизм, первую часть которогосоставляет мысль Достоевского, а вторая начинается со слов: “Не так ли и мыпорой...” и дальше - нравоучение. Достоевский, как Христос, любил изъяснятьсяпритчами и сам превратился в такую притчу.

А что до самих предсказаний... В своей книге о К. Леонтьеве Ю. Иваск заметил,что пророчества часто имеют тенденцию сбываться, особенно если они достаточноразнообразны. “Посмотрите, - как бы говорит Сараскина, - еще в 70-х годах прошлоговека великий писатель предупреждал нас о той “бесноватости”, которая овладеетмиром в конце ХХ века, посмотрите, как точно все увидено, как в деталях предугадано”.С этим трудно не согласиться. Но величие Достоевского не в том, что он умелпредугадать, что будет через сто лет. Предугадывали и другие, и не хуже. Необязательно вспоминать Салтыкова-Щедрина. Взять хотя бы Г. З. Елисеева, П. Н.Ткачева или М. А. Бакунина. А чего стоит запись лесковского протопопа: “Плывем...по глубокой пучине на расшатанном корабле и с пьяными матросами”! Ткнуть в любуюстроку из Герцена - и предсказывать ничего не надо. В конце концов, все предсказаноПлатоном. Утопическая традиция - древняя, а большинство утопий - с двойным дном.

Вот Достоевский предсказал о славянах, что “эти землицы будут вечно ссориться”[49]. Ну и что? Разве трудно догадаться,что народы, обретая независимость, сталкиваются с самыми различными проблемами,в том числе и территориальными?

Даже если говорить не о поэтике, а об общественном значении творчества Достоевского,вряд ли стоит увлекаться бесовской проблематикой, важнее, что он поставил парадоксальныевопросы, которые теперь обступили нас буквально со всех сторон. Продление жизниумирающего, контрацепция, компьютеры - все это хорошо или плохо? Педагоги сейчасспорят, какой должна быть программа и вообще школа. Социологи - каким должнобыть правительство и вообще Россия. Думается, эти споры так заострились ещеи потому, что никто не уверен в том, чему действительно надо учить детей, ачему нет. Чего мы хотим для России, а чего боимся? Эти вопросы нам не властьнавязала, это сущность нашей жизни сегодня. Так что все разговоры о прозорливостиДостоевского, конечно, верны, привлекают внимание массового читателя, но немноголгут и вряд ли могут с полным основанием считаться частью науки о Достоевском.Гораздо важнее предсказанные парадоксы саморазрушающегося мира.

Не учитывать момент парадокса у Достоевского - значит упрощать и проблематику,и сущность художественного образа.

Конечно, изъятый из романа Ставрогин отвратителен, предел человеческого падения,падения окончательного, после которого человек уж и не подымется. Но надо учестьи противоположную точку зрения, например, то, о чем, несколько преувеличивая,писал Н. Касаткин: “Взор Достоевского обращен к людям ставрогинского типа; писательхорошо видел их незаурядность, потенциальную возможность начать крупное дело...По мнению Достоевского, во внутреннем мире этих героев отражается психологиялюдей будущего” [50]. Сараскина, не раздемонстрировавшая искусство внимательного отношения к художественному тексту,начинает читать роман как нехудожественную реальность, как Библию: если персонажобнаруживает в себе присутствие демонического начала, авторская оценка его можетбыть только однозначно отрицательной. Восстанавливая хронологию романа, начинаяаж с 1849 года, исследовательница не учитывает различия между романным и дороманнымвременем (не случайно А. Цейтлин отсчитывает время романа от “рокового воскресенья”до отъезда Петруши). Мы знаем Ставрогина, надругавшегося над девочкой,обвенчавшегося со слабоумной (мотив навязчивый у Достоевского: это и Мышкин,и Раскольников). Но видим мы его получающим пощечину от Шатова, стреляющимв воздух на дуэли, в комнате с Лизой. Видим человека, оказавшегося (или поставившегосебя) в ситуации, когда что ни сделай - все плохо. Стреляй - плохо, не стреляй- плохо; живи - плохо, вешайся - плохо: ситуация парадокса.

* * *

Вопросы об убеждениях и вере писателя так или иначе связаны с его биографией.В целом она изучена достаточно хорошо. Достоевский стал знаменит уже среди современников,основные события его жизни известны. За последнее время переиздавалась книгаЮ. Селезнева, выходят труды И. Волгина, есть “Летопись" жизни Достоевского,биография (для школы) С. Белова, отдельные статьи посвящены проблемам “Достоевскийи...” - от “Достоевский и Гомер” до “Достоевский и Крестовский”, наконец, естьряд работ о жизни писателя в Сибири.

Эта последняя область, безусловно, таит в себе много интересного: почти десятьлет жизни. Толком не ясно, выпустили ли писателя из острога вовремя, согласноприказу, или передержали, как считает Вайнерман, на два месяца. Наверняка работыв сибирских архивах могут дать еще очень много.

Работы Вайнермана привлекают внимание. Написанные в популярной форме, онисодержат в себе новые материалы, что сегодня - редкость, как по биографии, таки затрагивающие поэтику, например проблему прототипов. Вайнерман, например,полагает, что Горянчиков из “Записок из Мертвого дома” во многом напоминаетА. Мирецкого. Или, пытаясь восстановить историю знакомства Достоевского с Е.М. Неворотовой, приводит косвенное свидетельство некоей Губенко, якобы читавшейутерянные письма Достоевского к Неворотовой и на основании их содержания заключившей,что одно время писатель злоупотреблял спиртным и жаловался в письмах, что можетспиться окончательно, если не обретет опору в лице этой самой Неворотовой [51].Свидетельство небезынтересное, особенно если учесть, что, по более поздним воспоминаниям,Достоевский не особенно любил и плохо переносил спиртное.

К сожалению, исследования о сибирской жизни писателя, как и в других направлениях,не скоординированы. М. Громыко, книгу которой (“Сибирские знакомые и друзьяФ. М. Достоевского”) следует отметить как особенно удачную, содержащую ценныематериалы, и Вайнерман, не ссылаясь друг на друга и, видимо, независимо другот друга, разыскивают одну и ту же запись в метрической книге омской Соборо-Воскресенскойцеркви. Другое сожаление состоит в том, что в основном исследования о людях,связанных в Сибири с Достоевским, - автономные, ничего не говорящие о характереэтой связи: чем она была для Достоевского. И тем не менее, безусловно, это направлениеизучения биографии писателя следует признать одним из наиболее перспективных.Написанная в свободной форме, книга М. Кушниковой также содержит интересныесведения и соображения.

В целом же в работах биографического характера легко проследить все те тенденции,о которых уже говорилось. Личность писателя приукрашивается, чувствуется попыткапредставить его в лучшем свете. Даже в заметках медицинского характера, гдеопровергается традиционное мнение о его болезни, эпилепсия называется ошибкой,“омрачавшей жизненный путь и память (! - С. Ж.) великого писателя” [52].Страсть к картам, безденежье исследователи нередко стремятся объяснить с выгоднойстороны: “Последнее время Достоевский пребывал в крайне стесненных обстоятельствах,он вконец потратился, а отец обещанных денег все не слал. Пришлось - стыд-токакой! - напоминать, входить в унизительные объяснения” [53].Здесь все передернуто. В чем состоит факт? В том, что у писателя не хваталоденег и он просил отца о помощи, пояснив, на какие нужды он просит. Что же добавленок факту? Во-первых, оттенок исключительности: “последнее время”, то есть этобыло не всегда, это лишь тяжелый момент. Во-вторых, косвенно вина падает наотца: обещал же выслать, а не высылает. Так Достоевский представлен жертвойобстоятельств (здесь мы вновь встречаемся с характерной солидарностью исследователяс персонажем: Достоевский часто воспринимал ситуации, в которых оказывался,как фатальные). Подчеркивается, как стыдно было просить денег (не привык, значит,унижаться). А ведь отсутствие денег - “постоянный момент” в жизни писателя.Ему все время приходилось писать унизительные письма, просить, напоминать, торопить,извиняться, объяснять все сложности своего положения, обстоятельства личнойжизни, несбывшиеся расчеты, приходилось ждать и беспокоиться, почему не шлютденег. Так что ситуация, преподнесенная как один из ударов судьбы, в действительностибыла типичной, выражающей особенности его характера, духовного облика.

Порой факты биографии слишком прямо экстраполируются на творчество писателя.Белов рассуждает буквально о каждой (из известных нам) влюбленности великогописателя следующим образом: “Образ Марии Дмитриевны можно найти во многих произведенияхДостоевского: Наташа в “Униженных и оскорбленных”, супруга Мармеладова в “Преступлениии наказании”, в какой-то мере Настасья Филипповна в “Идиоте” и Катерина Ивановнав “Братьях Карамазовых”; “А. П. Суслова оставила значительный след в творчествеДостоевского. От нее берут свое начало “инфернальные” образы женщин у писателя(Настасья Филипповна в “Идиоте”, Грушенька в “Братьях Карамазовых” и т. д.)”;“Некоторые черты психологического и нравственного облика А. В. Корвин-Круковскойможно узнать в образах Аглаи в “Идиоте”, Ахмаковой в “Подростке” и КатериныИвановны в “Братьях Карамазовых”. Однако - “увлечение... Марфой Браун не былопродолжительным и не оставило никакого следа в духовной биографии Достоевского”[54].

Мало меняются в большинстве биографий существующие “догмы” о жизни Достоевского;мало исследуется проблема эволюции писателя; все сводится к знакомому: “Достоевскийушел на каторгу революционером и атеистом, а вернулся монархистом и верующимчеловеком” [55].

Знакомо и желание смотреть на его жизнь его собственными глазами. Даже авторы“Летописи жизни и творчества Ф. М. Достоевского” как бы присоединяются к самомуДостоевскому, когда сообщают о причинах его возвращения в Россию после длительногопребывания за границей: “...к тому времени его тоска по России становится невыносимой”.Правильнее было бы написать: “жалуясь на невыносимую тоску по России...” Или:Достоевский “усиленно готовится... к экзаменам”, тогда как мы знаем об усердиибудущего писателя только из его собственного письма к отцу. Еще пример: авторанонимной рецензии повторяет “расхожие мнения” об угасании таланта Достоевского[56]; слово “расхожие” - явно оценочное,осуждающее всех тех, кто это мнение выражал, тогда как вместо осуждения былобы интереснее подумать о причинах (или вообще не ставить подобных вопросов в“Летописи”).

О таком крупном труде, как “Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского”,хочется сказать особо. Подобные издания не предполагают большого количестваоткрытий, но насколько в нем оказалась собранной разрозненная информация о жизниписателя?

Авторы не остановились на одних лишь фактах биографии, но пошли по пути созданиячего-то отдаленно приближающегося к “Энциклопедии Достоевского”. Именно этимобъясняется включение в “Летопись”, например, даты освобождения крестьян. Сообщаетсяи о смерти В. Ф. Одоевского, с которым “Достоевского связывали долгие (со времен“Бедных людей”) литературные и личные отношения”. Так ли уж они были близки?Смотрим по указателю. Во-первых, Достоевский надписал Одоевскому “Бедных людей”и, во-вторых, в январе 1856 (в несохранившемся письме) просит его о содействиив хлопотах о позволении печататься. Вот и все. Помимо этих случаев имя Одоевскоголишь упоминается. Тогда почему бы не сообщить о смерти, скажем, Д. И. Писаревакак важном событии в жизни Достоевского? Кстати, имя Писарева встречается начетырнадцати страницах, а Одоевского - на десяти.

Целостной картины при чтении “Летописи” не создается. При прочтении на единомдыхании (“мелькают мимо будки, бабы”) слышится “грохот интерпретаций” [57].Но нелегко понять, например, когда Достоевский перестал испытывать постояннуюматериальную нужду и почувствовал себя более-менее благополучно: после ли отдельногоиздания “Бесов”, или работы в “Гражданине”, или “Дневника писателя”. Кстати,о материальных затруднениях. Чем завершился процесс со Стелловским? Историяэта проходит красной нитью через весь второй том, но неясно, в чем она состояла.Авторы ссылаются на письмо Достоевского Губину, где якобы излагается “сущность”дела. По обширному письму, как это обычно бывает с Достоевским, можно понятьмногочисленные обстоятельства, но не суть дела. Кстати, как и где он получалв конце концов деньги - проследить трудно. Да и вообще — как разрешались проблемы,а они всегда как-то разрешались (“измором”, по Щедрину)? Неясностей, конечно,остается много. История знакомства с А. А. Романовым не выяснена. Ссылок наВолгина нет (может быть, потому, что считают его не исследователем, а публицистом[58]). И с родственниками непонятно.Белов пишет, что отец Достоевского “был добрым, прекрасным семьянином, гуманными просвещенным человеком” [59], а в “Летописи”приводится мнение Ф. Миллера, что он был человеком “угрюмым, нервным, ревнивыми подозрительным” [60].

Летопись есть летопись: повествуется только о том, что “отстоялось словом”,поэтому мы не прочитаем об отношениях Достоевского и А. Сусловой, как они складывались(и как сложились) в 1862 году. Узнаем лишь, что подруга некоей Сусловой (первоеупоминание) рекомендует Достоевскому врача; познакомимся с мнением Штакеншнейдеро Сусловой; а потом вдруг наткнемся на письмо Сусловой 1863 года, где она сообщает,что дожидается в Париже (?) приезда Федора Михайловича; и, наконец, прочитаемзапись, что она отдала свое сердце некоему Сальвадору. Мелким шрифтом там же- что “сложная история взаимоотношений Достоевского и Сусловой... нашла художественноепреломление в романе Достоевского “Игрок”. Конечно, “Летопись” - не биографияписателя, а справочное издание. Но раз так, то стоило упомянуть, что до того,как Апполинария Прокофьевна сообщила Достоевскому о своем парижском приключении,она отдала свое сердце самому Федору Михайловичу, или уж хотя бы, что опубликовалау Достоевских свои повести в таких-то номерах.

В целом биография Достоевского - это захватывающее повествование. Впечатляет,например, знаменитое бегство за границу от кредиторов. Достоевский закладываетза 10 р. золотую булавку, пальто; берет в английском магазине в кредит пиджак,брюки и жилет; закладывает серебряные ложки, дает векселя; просит поддержкиЛитературного фонда; предлагает Некрасову стать компаньоном по изданию “Эпохи”,но тот отказывается; предлагает в “Санкт-Петербургские ведомости” будущий романза 150 р. с листа, но и здесь отказ; получает повестку от квартального надзирателяоб описи имущества за неплатеж по векселям, просит у Краевского в счет будущегоромана 3000 р. вперед - отказ и, наконец, заключает “кабальный договор” со Стелловскимна 3000 р. (Достоевскому всегда казалось, что ему недостает именно этой суммы.)Получив деньги, он расплачивается за квартиру, уезжает за границу, рассчитываяспокойно заняться литературной работой, поправить дела, и... проигрывает нарулетке все деньги. Снова без копейки он начинает писать не роман, а письмаТургеневу и Герцену о своем бедственном положении с просьбой помочь (“пять днейкак я уже в Висбадене, и все проиграл, все дотла, и часы, и даже в отеле должен”(3 (15) августа 1865 года), - прямо цитата из Гоголя).

Вообще, странный эффект возникает от прочитывания “Летописи” сплошь (она ине предназначена для такого чтения). Постепенно втягиваешься, уже переживаешьвозвращение в Россию после четырехлетнего отсутствия, начинаешь ощущать вокзалы,переезды: надоело за двести страниц за границей, надоели мелькающие названияДрезден, Женева, Баден, и вместе с путешествующими радуешься, увидев наконецродные Петербург и Москву.

Известно, что “голый” факт обладает огромной эмоциональной силой. Читаем в“Летописи” от 10 сентября 1861 года: “Кривцов умер скоропостижно Ладыгинплац-м застрелился”. 12 сентября: “Достоевский посещает театр”. Кто такиеКривцов, Ладыгин? Это начальство Достоевского в Сибири, люди, от которых зависелаего судьба (судьба будущих романов, русской литературы и т. п.). Тот самый Кривцов,который якобы приказал наказать Достоевского розгами, обещал наказывать за малейшуюпровинность, как Достоевский писал брату. Тот самый Кривцов, который “каналья,каких мало, мелкий варвар, сутяга, пьяница, все, что только можно представитьотвратительного” (28, кн. 1, с. 169). Вот этот Кривцов был отдан под суд, потомскоропостижно умер; застрелился и сменивший его Ладыгин, а бывший каторжникне то чтобы процветает, но занят работой, полон планов, задумывает новый журнал,ходит в театр, ужасы “Мертвого дома” уже, слава Богу, позади.

Такого рода совпадениями постоянно играет немало сделавший в изучении и популяризациибиографии Достоевского И. Волгин. Он ощущает, что все его персонажи пересекалисьво времени или в пространстве: на одном конце Европы отрубают голову, а в этосамое время (!) на другом выбирают новую династию [61].Поэт, работающий на стыке науки и беллетристики, он пишет не только о том, чтобыло, но (по Аристотелю) и о том, что могло быть. А быть могло многое: “...Возможно,в ту самую ночь, когда Федор Михайлович Достоевский возвращался от графини Толстой,толпа полицейских чинов ломилась в одну из квартир дома номер девять по Саперномупереулку” [62]. Возможно, Достоевскийездил мимо дома Чаадаева и мог читать “Телескоп”. Мог. Волгин утверждает, чтозаписка от Белинского - это приглашение к Соллогубу, потому что Белинский пишет,что не следует дичиться, а вряд ли Достоевский стал бы дичиться “своих”. Врядли. На этом основании факт приглашения к Соллогубу считается доказанным и исправляетсядатировка записки. Волгина поражают не факты, а возможность их: мог быть, могчитать, мог видеть.

Ученый стремится, и небезуспешно, показать “всю громадно несущуюся жизнь”,ему удается передать дух эпохи, движение, динамику, борьбу, пролитую кровь,увидеть русского императора не как великого самодержца, а как мишень, как зверя,которого травят, причем травят не охотники, а такие же затравленные звери. Удаетсяи вписать в этот контекст Достоевского с его творчеством. Очень хорошо переданаспособность писателя прислушиваться ко всему вокруг (“одержимость тоской потекущему”), поучаствовать эмоционально в происходящем, а происходит очень многое,и события совершаются не где-то, а здесь же, на соседней улице, в твоем доме,за стеной... Все это очень волнует, однако попытки осмысления материала нет:вон вам театр, я открываю занавес, смотрите! Уже знакомая нам интонация “прозрения”.“Биографы отмечают”, “высказывалась мысль”... - Волгин оказывается в романтическомположении одного против всех остальных биографов, они анонимны, имя им - легион.Безликие ученые суетятся и толкаются вокруг, а он разгребает и движется к правде.Именно не уточнить, не добавить, не додумать, а сказать абсолютно новое слово.Волгин обращается к документу, демонстративно заявляя, что он не внял советунекоторых друзей и обнародовал список источников, которыми пользовался (пусть“склонные к легкой поживе диссертанты” заимствуют “готовые тексты, не утруждаясебя самостоятельными разысканиями” [63]).Но подавляющее число источников хорошо известно. Создать такую мозаику нетрудно.Гораздо ценнее собственно волгинская часть книги.

Подымается знаменитая история с каймой (якобы писатель потребовал, чтобы прииздании страницы с его повестью обвели специальной каймой). Не найдя никакихновых материалов, исследователь построил свою концепцию, опираясь на интонациюДостоевского, хотя и понимал, что интонация эта могла исказиться, дойдя до насв свидетельстве И. Тургенева, переданном К. Леонтьевым. И на этом шатком основанииВолгин рисует сцену с участием Достоевского, Некрасова и других, представившуюсяего воображению. Остается верить интуиции поэта.

Говоря о состоянии биографии писателя на сегодняшний день в целом, можно констатировать,что очень многое остается неясным. Не ясны до конца характеры жен, пасынка,жены брата, история с “Гражданином”, с деньгами, проблемы почвенничества, характеротношений с окружавшими его людьми - Катковым, Победоносцевым и др.

* * *

Относительно невелико число работ, посвященных поэтике писателя. Бахтин надоелмногим, кто не любит, чтобы из ученого делали предмет культа, однако убедительнойи обстоятельной критики бахтинской концепции Достоевского нет, чувствуется лишьрастущее раздражение сторон, поверхностного же и просто неверного прочтения- сколько угодно. Часто идея двунаправленного слова Достоевского, как отличающаяего от других реалистов, принимается, однако анализируются высказывания писателяи персонажей как сплошь монологические. Также следует отметить огромное числоповторяющих друг друга работ о смехе, времени, фольклоре, фигуре повествователя,эпике и лирике, романтизме, европеизме и сентиментализме, этике и эстетике ит. п. Или, например, берется образ Христа и сравнивается, каков он у Достоевскогои каков у Тютчева. Естественно, они в чем-то похожи (Христос же ведь) и в чем-торазличны (писатели-то все-таки разные).

Общее легко приписывается Достоевскому как частное. Его старец, конечно, будетпохож на то или иное лицо духовного звания; идея Раскольникова, конечно, будетперекликаться с идеями многих радикалов тех лет. Вряд ли продуктивно указаниена близость “Осени” Баратынского некоторым настроениям Ивана Карамазова, хотядействительно и там и там выражается идея трагического несовершенства земногобытия [64]. Мир Достоевского буквальнонасыщен реминисценциями, ученым приходится на свой вкус определять, что важно,а что нет. Что идея демоническая важна для Достоевского - это безусловно, значит,стоит “ковырнуть” Лермонтова, как мы зацепим Достоевского. А вот реминисценцияиз баллады Катенина любопытна: возможно, здесь прямое заимствование [65].Но важно ли, что это именно Катенин? Скорее всего Катенин был лишь передатчикомотмеченного Альми известного балладного мотива - свидетельствующей луны. Интереснопроследить функционирование изречения “дым отечества” (Гомер, Овидий, Державин,Грибоедов и др.), но сомнительно, что это имеет отношение к теме - Достоевскийи Гомер. Вряд ли “видение на Неве” Достоевского может ассоциироваться с осадойТрои, а мотив безрезультатной погони - с погоней Ахиллеса за Гектором [66].Однако не следует забывать, что именно специфика творческого почерка Достоевскогопредоставляет широчайшие возможности для всякого рода спекуляций.

Очень активно различные совпадения используются в статьях, связанных с обнаружениему Достоевского архетипических моделей и символов. Возможность подобного анализаобеспечивается тем, что такие символы работают везде. Если это направление станетмодным в науке, то возникнут целые потоки диссертаций о дереве, камне, цветкеи т. п. у Достоевского и других писателей. Но пока что об этом тревожиться рано,и наблюдения Л. Карасева обращают на себя внимание.

Он разрабатывает то, что называет “онтологической поэтикой”: “...способ обнаружениямощного резерва смысла там, где уже трудно было ожидать чего-то нового и неожиданного”[67]. (Отметим проявление все той жетенденции рассматривать литературоведение как в целом исчерпавшую себя науку,когда необходимы какие-то специальные способы “обнаружения новых смыслов”.)Карасев считает, что характерное для героев Достоевского состояние пороговойминуты - это переход к новой онтологии (к жизни или смерти). Миг смерти аналогиченмигу рождения: ребенок выходит из утробы, это состояние пороговой минуты, впамяти вызываются ощущения беременности - головокружение, тошнота (Раскольников).Сюда же - и мотив чистого белья (Иван ждет белье от прачки перед отъездомв Чермашню, Раскольников не смог взять с кухни топор, так как Настасья развешивалавыстиранное белье; часто встречается чистое полотенце; Настасья Филипповналежит в доме Рогожина, накрытая чистой простыней; у Алены Ивановны - новыеобои; Мышкин въезжает в Москву с узелком, и другие примеры). Все это - пеленкидля новорожденного или саван для покойника. Прачка - повивальная бабка, контора- родильный дом. Раскольников звонит в колокольчик так, что чуть не раскололего; раскалывание - символическое эвфемистическое изображение жениховства. Колокол- женское тело [68].

Интересно. Раньше этим занимались очень немногие. Бумажные деньги под камнемначинают портиться, Раскольников отваливает камень, освобождает камень, освобождаетсебя - перекличка с Лазарем. Можно пофантазировать вслед за Карасевым: сам топор(как и заклад, который подробно “анализируется” в статье) состоит из железаи дерева, совмещая в себе начала и жизни и смерти; бумага делается из дерева,деньги из бумаги, дерево растет из земли, деньги прячутся в землю...

Но увидено ли что-то новое, когда мы установили, что Достоевский используетопределенную символику? Почти ничего. То есть опять-таки исследование лишь прилагаетсяк хорошо известному: да, Достоевский писал о взлетах и падених, да, можно говоритьоб организации пространства, об амбивалентности верха и низа, жизни и смерти,о том, что крайности сходятся. Иллюстрируются знакомые положения, но говоритьоб обнаружении “мощного резерва смысла” - это все-таки самореклама.

Интересны наблюдения в аналогичном направлении Е. Мелетинского. Автора занимает,как воплощается в литературе древнейший “основной” “миф творения”, или “базовыймиф”; само творчество Достоевского не является здесь предметом изучения. Мелетинскийлишь фиксирует наличие “основного мифа” в виде борьбы космоса с хаосом (посколькутворение мира это и есть, так сказать, структурирование хаоса, превращение егов космос).

Эти соображения заслуживают внимания и могут быть продолжены или развиты.Во-первых, ученый отмечает, что “в мифологии само описание мира возможно тольков форме повествования о формировании элементов этого мира... Имея задачу практическогоовладения миром, человек конструирует его... теоретически в форме рассказа оего происхождении” [69]. Заметим, чтои у Достоевского героя интересует вопрос о сущности мира с акцентом на активнойстороне вопроса: не “почему мир таков?”, а “почему он создан таким?”. Еще важнеедругое: герой Достоевского, не удовлетворенный Божьим миром, который представляетсяему хаосом, бессмыслицей, нагромождением необъяснимых случайностей, конструируетсвой собственный; и начинает он с того, что постулирует наличие или отсутствиеБога в нем. Мелетинский пишет, что “боги... моделируют в основном внешний мир,а человеческой общине соответствуют персонажи, из которых постепенно формируетсяархетип героя” (с. 16). Эта община противостоит “богам и духам, которые символизируютприродные силы” (с. 18). Заметим, что так и у Достоевского: герой ощущает своепризвание - помочь людям (“матери и сестре” или “человечеству”) устроиться вэтом “внешнем” для человека, созданном Богом до него мире. Первейший “элементархетипического комплекса “героя” - это соотнесенность с человеческой общинойи забота об обустройстве мира для человека” (с. 18). Да, герой Достоевскогопредставляет людей перед Богом.

Во-вторых, Мелетинский подчеркивает “супер-, меж- или преперсональный характер”“образов героев-“сверхчеловеков” древней мифологии” (с. 14). Напомним тогда,что у Достоевского герои легко “перетекают” один в другого, обладая в определенномсмысле общими качествами, которые наполняются различным содержанием иприводят к разным поступкам, то есть они тоже суперперсональны. Несколько огрубляя,можно сказать, что одна и та же сила заставила Раскольникова убить старуху испасти детей, Свидригайлова - погубить девочку и спасти детей. Внутреннее (почтиродовое) родство ощущают все более или менее центральные герои. Также “преперсональностью”героя может быть объяснена и отмеченная Мелетинским “парадоксальная” незавершенностьхарактера в смысле отнесенности его к доброму или злому (с. 89).

Подходя непосредственно к описанию поэтики Достоевского с точки зрения усвоениямотивов “основного мифа”, Мелетинский вслед за писателем и его героями обращаетвнимание на состояние вечной борьбы между силами хаоса и космоса, раздирающейкак самого человека, так и общество: “тут дьявол с Богом борются, а поле битвы- сердца людей”. Но одно дело, чту говорит герой или даже автор, а другое -художественный мир романа. Мелетинский слишком доверяет первому (“Я привожуцитаты из черновых записей, потому что в них Достоевский более щедро дает оценкигероям, выражает свои замыслы” — с. 105). А ведь вовсе не обязательно видетьв метаниях Подростка или Мити именно борьбу хаоса с порядком. Можно вних увидеть просто хаос, просто беспорядок. Возможно, силы и хаоса и космосанаходятся у Достоевского в состоянии не войны, а некоего “беспорядочного единства”?

Когда “подпольный” человек “доводил до крайности то, что вы не осмеливалисьдоводить и до половины”, он утверждал, что хаос и порядок - формы одного и тогоже. Беспорядок - это доведенный до крайностей порядок (требование всегда чаяв свое время - это тоже требование порядка). Хорошо известная “широкость”, поДостоевскому, или “беспорядок”, о которых пишет Мелетинский, еще вовсе не предполагаютборьбы, так же как и не обязательно ее предполагают эмоциональное напряжение,надрыв. Человек, висящий над пропастью или ожидающий смертную казнь, не находитсяв состоянии борьбы. “Широкость”, необузданные, часто таящие в себе опасностьили угрозу силы, - это стихия, беспорядок, хаос и разрушение, но не борьба.И если Мелетинский находит, что древний образ трикстера обогащен и доведен до“подпольного” человека (с. 89-90), то с не меньшим основанием можно сказать,что древний образ культурного героя доведен до “подпольного” человека.

В наиболее древних мифах культурный герой занят добыванием культурных ценностей(с. 17). Возможно, это и некоторая вольность, но все же позволим себе предположить,что “культурный герой” Достоевского тоже занят “добыванием” смысла мироздания,смысла, известного богам, но сокрытого от людей. Добывание это обречено на неудачу,поскольку человек, будучи не в силах уловить скрытый от него смысл вещей, начинаетконструировать свой, новый, то есть приписывать значение явлениям (так,смысл проституции в том, что необходим какой-то “процент”, смысл старухи-процентщицы- нулевой, просто вредное явление, нарыв и т. п.). Точно так же игроки “привязывают”к бессмысленному кружению шарика, к не имеющим никакого значения самим по себекрасным и черным клеточкам, четным и нечетным цифрам денежные единицы, поройцелые состояния, и тогда красное или черное обозначают победу или поражение,торжество или гибель всей судьбы (тем более, что у Достоевского деньги обычнобывают тесно переплетены с любовной коллизией, личной, интимной, “лирической”стороной судьбы героя).

О рулетке в связи с Достоевским пишут обычно только в одном ключе: “Страстьк рулетке... объясняется... “натурой” писателя, склонного часто заглядыватьв головокружительную бездну и бросать вызов судьбе” [70].Л. Сараскина в устном интервью как-то высказалась, что страстью к рулетке Достоевскийпытался победить в себе страсть к Сусловой, после окончательного разрыва с которой,когда семейная жизнь писателя вошла, так сказать, в колею, рулетка прекратилась.

Есть и более интересные соображения. Не обращаясь непосредственно к рулетке,Мелетинский отмечает относительность мира Достоевского: характер “подпольного”человека, “как это ни парадоксально... не является исконно добрым или злым”и противоречия “доходят до... смешения любви и ненависти” (с. 89). Близко подходитк проблеме А. Алексеев, когда рассуждает о релятивности мира: он не плох и нехорош [71]. О вероятностности мира Достоевскогопишет и Померанц (в главе “Точка безумия в жизни героя Достоевского”), и многиедругие. Красиво замечание В. Сузи о том, что смирение народа обращается в рабскуюпокорность в сцене ареста Христа и перекликается с молчанием Христа в ответна речь инквизитора и в то же время с молчанием инквизитора перед толпой [72].

Попробуем продвинуться в этом направлении и предположим, что рулетка у Достоевского- это не просто аллегория страсти и размаха. Она отчасти - метафора всего художественногомира писателя. Если модель карточной игры может восприниматься как модель мира,с подчеркнутой ролью судьбы, провидения, если рулетка тем более напоминает мирозданиев силу своего внешнего подобия планетарной системе, то у Достоевского все этоусиливается указанными выше чертами: во-первых, способностью персонажей братьна себя разные функции, быть то “положительными”, то “отрицательными”; во-вторых,представлением о мире как о хаосе, наборе случайностей (мы не утверждаем здесь,что это представление самого Достоевского, но такое представление имеет местов его произведениях); и, наконец, попыткой структурирования этого хаотическогомира, “привязывания” к нему, как мы сказали выше, определенной этиологии: красноеи черное, чет и нечет, число - бессмысленная случайность, но за каждой случайностьюможет быть закреплено определенное ценностное содержание: человек может развитьсяи более того - функционировать как величина положительная или отрицательная,при том, что сущность - одинаковая, точнее, никакая. У Достоевского не простопроисходит смешение любви и ненависти (с. 89) (то есть объединение двух в одном)- они могут быть проявлениями одного и того же чувства. Главное, чтоэто сильное эмоциональное переживание. Не случайно писатель любил цитироватьиз Апокалипсиса: “...о, если бы ты был холоден или горяч!” Главное - иметь чувство.Поэтому атеизм может сближаться с религиозностью, монах - стать революционером.

Сараскина удивляется, почему утопист Достоевский предлагает обратиться к огромноймассе простого народа, прислушаться к нему, спросить у него, то есть обратитьсяк реальной правде [73]. Выдвинем осторожноепредположение: народ для Достоевского - это рулетка: что он скажет, что он думает,что он ответит и каковы будут последствия этого ответа - никому не известно.Ждать ответа от народа и полагаться на него - это ждать ответа от рулетки иполагаться на нее, как это неоднократно делал великий писатель.

* * *

В ряду других вопросов поэтики решается проблема типологии героев у Достоевского.Исследователи отмечают тенденцию к сближению крайностей, о которой шла речьвыше. Мелетинскому приходится признать, что Свидригайлов - “почти” (!) лишенпротиворечий, но не лишен “полностью” благородных порывов (с. 93). Уточненияи оговорки очень красноречивы: благородных порывов - лишен (но не полностью),а противоречий - лишен (но почти).

А. Хоц ставит важную проблему: “...стоит говорить об иерархии смыслови позиций автора и героя, заключающейся в некотором избытке авторскогосмысла, нравственного знания, а не о... беспорядочной разноголосице”.Трудно здесь разве что принять определение “беспорядочная”. Но что-то нащупывается,когда автор пишет: “...оттенок подчинительности и второстепенности, лежащийна “самосознаниях” Лужина или Лебезятникова, не позволяет включить на равныхсмыслы этих героев в полноценный полифонический диалог” [74].Это кажется очень справедливым. Как уже говорилось, отнесение героев Достоевскогок заведомо отрицательным или заведомо положительным обычно ошибочно; важнеестепень вырисованности героя (она часто обратно пропорциональна степени егозавершенности в бахтинском смысле). Так, старуха, Лужин, заговорщики из “бесов”выписаны довольно поверхностно.

Проблему степени присутствия героя в романе затрагивает М. Гург [75];действительно, если в “Преступлении и наказании” перепевы идеи Раскольниковаявляются более или менее частным элементом композиции, то в “Бесах” перепевыидей Ставрогина, которые мы и знаем в основном в отраженном виде, становятсяедва ли не предметом изображения и частью сюжета.

Критерии “положительности”, как мы видим, очень непросты. Специально проблемеклассификации героев Достоевского посвящена статья Вас. Иванова. В ней, например,отмечается, что в “Бедных людях” герои совершают бездну благодеяний, которыеникому не помогают, подчеркивая “неудачу и безрезультатность всех этих положительныхпоступков”. Иванов тонко заключает: “...автор и не задавался целью спасениясвоих героев от их участи...”, ведь положительный поступок ценен сам по себе,он сам и есть награда [76]. Статья посвященачастным вопросам, но затронуты чрезвычайно важные проблемы: дискретность и непрерывность,статика и динамика и связанная с этим структура персонажей: является ли движениеменяющим структуру или оно мнимое (добавим от себя - как в рулетке: вертитсяи остается сама собой).

Непростые рассуждения по классификации героев можно найти в книге Померанца.

* * *

С классификацией героев связана еще одна очень важная проблема, о которойнапрямую почти не пишут, хотя так или иначе затрагивают, - это проблема парадоксализмаДостоевского. Часто исследователи предпочитают уйти от парадоксов, упроститьситуацию. Так поступает - возможно, по причинам, о которых уже говорилось: книгапредназначена для школы, - Белов. Он неточно формулирует вопрос Раскольникова:“Допустимо ли ради счастья большинства уничтожение “ненужного” меньшинства?”Вопрос сложнее: допустимо ли ради торжества добра уничтожение зла? Парадоксыгромоздятся друг на друга, и пытаться обойти их - нелегкое занятие. “В любвиНастеньки к двоим нет греховности, это - братская любовь” [77],- утверждает Белов. “Зачем мы все не так, как бы братья с братьями?” - восклицаетсама Настенька, для которой все, видимо, не так просто.

Возможно, Белов и прав, когда пишет: “Великий Инквизитор не понимал, что молчаниеХриста и есть лучшее опровержение всех его аргументов. Ему не надо оправдываться,так как все доводы Великого Инквизитора опровергнуты одним его присутствием,самим фактом его появления” [78]. Однаконам представляется важным услышать звучание еще и другого обертона. Дело нев том, что отношение к инквизитору Алеши (“он в Бога не верует”) - всего лишьотношение Алеши, дело даже не в том, что схоластическому уму факт появленияничего не доказывает - это не апостол Фома, которому довольно увидеть чудо,чтобы уверовать. Дело в том, что на слова инквизитора ответить словами же простоневозможно. Христу нечего сказать (как нечего ответить Алеше на рассказы Иванао зверствах турок или русского помещика, Соне на провокационные вопросы Раскольниковаи т. п.).

Непросто разобраться и с отношением писателя к войне. “В принципе (! - С.Ж.) Достоевский самым решительным образом осуждает войну... Но войну за освобождениеБолгарии Достоевский называет самой честной... И это не противоречие евангельскойзаповеди “не убий”. Насилие Достоевский признает нравственным и необходимым,когда речь идет о том, чтобы разрушить порядок вещей, при котором совершаетсяоно над человеческой личностью, ее свободой и достоинством”, - рассуждает Белов.Как же быть с его же утверждением о недопустимости, “чтобы один человек (илигруппа людей, что равноценно (? - С. Ж.) взял на себя смелость и присвоил себеправо стать “благодетелем человечества”, что “мысль о неприкосновенности любойчеловеческой личности играет главную роль в понимании идейного смысла романа”?[79] Выходит, если одна часть человечестваустанавливает такой “порядок вещей”, что совершается насилие над другой егочастью, то в этом особом случае уничтожение (хотя бы частично) первой частиради спасения второй допустимо?

Попытался разрешить парадоксальность писателя Г. Россош в своем “Воображаемомдиалоге с Ф. М. Достоевским”. Он делает коллаж из высказываний на “скользкие”темы (необходимость войны, еврейский вопрос, религия) и начинает спорить. Конечно,язык Достоевского внутренне диалогичен, но все же писатель не мыслил свои текстыкак диалог именно с Россошем, и, хотя Россош и пытается подбирать свои возражения“под” ответы Достоевского так, чтобы ответы звучали естественно, все же эторазговоры с глухим. Россош спорит с Парадоксалистом из “Дневника писателя” какбудто это позиция самого Достоевского. Думается, что “Дневник писателя” будетгораздо интереснее, если его тексты прочитывать и интерпретировать как текстыроманов. Однако надо заметить, что иной раз Россош роняет мысли, которые моглибы привести к постановке важных вопросов: “Еврейская идея” понадобилась вамне сама по себе, а в виде подставки или ширмы для чего-то очень важного, чтои вам-то самим, Федор Михайлович, не совсем еще ясно...” [80].

Отличной от нашей точки зрения на парадоксы у Достоевского придерживаетсяВ. Ерофеев, в книге которого представлены любопытные рассуждения об отношенииДостоевского к абсурдности. “Для писателя было характерно совершенно априорное,не поддающееся никакой рефлексии, глубоко интимное неприятие мысли об абсурдностичеловеческого существования...” Абсурдность положения, его бессмысленность,считает Ерофеев, всегда были для Достоевского доказательством его неверности.Так, доказывая существование будущей райской жизни, Достоевский пишет: “Иначеземля была бы бессмысленной”, следовательно, будущая жизнь существует. “Парадоксалиствплотную подошел к идее бессмысленности человеческого существования, но дляДостоевского, как мы видим, это было не откровение, не обнаружение нового, невиданногопути, а как раз наоборот - закрытие всякого пути, тупик" [81].Подобно другим, Ерофеев представляет полифонизм Достоевского как борьбу разныхголосов, которые не могут примиряться. Но ведь они не примиряются друг с другом,а для Достоевского - вот они все вместе, в одном тексте.

С точки зрения проблемы парадокса интересна статья С. Бочарова о Достоевскоми К. Леонтьеве [82]. Интересна как разтем, что в ней не говорится о парадоксе. Как и все работы Бочарова, статья очаровываетясностью, логикой, подбором аргументов, глубиной изложения. Никак не скажешь,что в ней недостает анализа. Как всегда, Бочаров очень внимателен к слову, кего прочтению, добивается точности в “определении значений слов”. Но красотане дается даром: иной раз приходится не то чтобы погрешить против истины, нокак бы чуть-чуть развернуть ее нужным боком. Так, чтобы ярче очертить различиев мировоззрении Достоевского и Леонтьева, чтобы получше (и вместе с читателем)удивиться этому различию, Бочаров начинает с разговора о близости. А удивлятьсянечему: Достоевский - гуманист, Леонтьев - нет, Достоевский за добро и любовь,за счастливую, то есть без страданий, жизнь (здесь мы намеренно упрощаем), Леонтьевже открыто высказывается за красоту, причем очень по-своему понимаемую, прямосвязанную с подчиненностью, несвободой и страданием. Более уместен был бы противоположныйход: удивиться тому, что есть хотя бы что-то сближающее две столь противоположныеличности. Причем сближение не поверхностное (оба за царя и православную веруи против республики и социализма - это, в конце концов, все внешнее); их сближаетнечто гораздо более существенное: обоих отличает любовь к парадоксам и эпатажу(молодой Достоевский писал брату, что необходим в меру эпатаж и шокирование).У Достоевского это выражено не столь ясно и часто - устами персонажа, но стольже настойчиво, как у Леонтьева. “Нельзя любить людей такими, какие они есть”- эта мысль встречается не раз. Заметим, что нигде не говорится категорично:люди плохи, любить их невозможно, но дается как бы уступка: такими, какие есть,их любить нельзя. А какими можно? - хочется спросить. Такими, каких нет? Еслиможно любить людей такими, какими они хотят быть, то это уже не любовь к людям,ибо они не такие, какими хотят быть. Парадокс. То есть возможность любить людейне отрицается, но тогда они должны быть уже не люди.

Герой Достоевского не может вынести той самой идеологической доктрины, носителемкоторой является (она парадоксальна, по Ерофееву - абсурдна, и в этом смыслеон прав - невыносима). Причем если доктрину, например, Базарова разбивает жизнь,то Раскольников или Ставрогин мучаются с самого начала: их жизненная позиция,свободно избранная, непереносима сама по себе.

Именно этой непреодолимой страстью к парадоксам многие герои Достоевскоготак напоминают Леонтьева: это и “подпольный человек”, и Раскольников, и Версилов,и Ставрогин. Заметим, что часто эти герои эмоционально чрезвычайно близки идороги автору. Отличие же состоит в том, что Леонтьев - более “чистый” рыцарьпарадокса: он любуется им; герои же Достоевского - страдают, неспособные вместитьпарадоксальную идею, стать носителем ее.

Нам представляется эта наклонность писателя к парадоксам чрезвычайно важной,сродни его полифонической манере письма. И именно поэтому надо с крайней осторожностью,даже с опаской, прибегать к цитированию высказываний из “Дневника писателя”как выражающих авторскую позицию. Ведь вряд ли мы согласимся признать дифирамбы,которые поет войне Парадоксалист, выражением позиции Достоевского. Это те самыепарадоксы, которые непонятно как опровергнуть и вместе с тем невозможно принять.Неужели высказанная в столь общем виде мысль о том, что войны, льющаяся кровь,смерть и страдания необходимы для оздоровления человечества, что без этого онозакиснет, - неужели же это мысль Достоевского? Но если мы сомневаемся в этом,то как же мы можем утверждать, что мысли о войне на Балканах, о политике Россиив восточном вопросе, да и знаменитое: “Константинополь должен быть наш!” (стилистическиочень близкое к Парадоксалисту), - как мы можем с уверенностью утверждать, чтовсе это - credo Достоевского? А усомнившись в высказываниях по поводу войнына Балканах, почему мы должны принимать за чистую монету высказывания о еврействеили папстве? (Кстати заметим, что по большому счету о евреях, католицизме, современномевропейском капитализме и социализме говорится примерно одно и то же).

Бочаров, анализируя позицию Достоевского в “Дневнике писателя”, не учитываетстрасть писателя к парадоксам. Что дала бы такая поправка, - этот вопрос остаетсяоткрытым. Но мы не знаем, что оставлено для следующей статьи: так, например,ставя вопрос о жизни вечной, исследователь ни разу не упомянул запись “Машалежит на столе...”. С нетерпением будем ждать обещанного продолжения.

А пока поиски Бочарова ведутся в ином направлении. Поэтому, приближаясь вплотнуюк проблеме парадокса, он так и не называет это слово и в интереснейшей болеепоздней статье [83]. Цитируется Достоевский:гоголевские изображения “давят ум непосильными вопросами”; непосильными - тоесть неразрешимыми, не имеющими ответов. Одно из центральных рассуждений статьи- о человеке, который осознал себя и ему стало стыдно. Чем не парадокс? Почемутак ужасны двойники у Достоевского? Потому что до последнего момента можно былопритвориться, что тебя как бы и нет вовсе, - и вдруг ты видишь сам себя, вписаннымв реальность, ты можешь себя потрогать, твое существование становится безусловным.К рассуждениям Бочарова о зеркале можно добавить еще одно: зеркало есть визуальноесвидетельство, что ты есть, без зеркала можно было притвориться, что ты толькоточка зрения, взгляд (лермонтовское незримое присутствие из “Выхожу один я надорогу...”; или у Бродского - “По полоске земли вдалеке - чтонаходишься на корабле”), как ребенок, закрывающий глаза, думает, что спрятался,ведь его присутствие подтверждалось для него прежде всего тем, что он видитвсе вокруг. В зеркале человек увидел себя в окружении других предметов, и этоневероятно стыдно.

Замечательно о парадоксах Достоевского пишет Г. Померанц, сопоставляя их скоанами буддизма.

* * *

После перестройки ожидалось ощущение свободы. Достоевский долгое время былкак Маяковский в последние годы: с одной стороны - классик, а с другой... Вобщем, как поется в песенке Кима, “с одной стороны - валяй, с другой стороны- подумай”. И вот сняты запреты, можно высказаться, пишите что хотите и про“Бесов”, и про “Дневник писателя”. Но нет, публикуются старые работы, то, чтолежало в столе, то, что было разбросано по журналам. Сейчас это только мертворожденныедети.

Нынче разрешено смело открывать Флоренского, или Бердяева, или Лосского, илиеще кого-нибудь и, мало разбираясь, чем они все друг от друга отличались, писать“новое о Достоевском”. Вызрели четыре темы, которые можно эксплуатировать, повторяядруг друга и не углубляясь, до бесконечности: Достоевский и религия; русскаяфилософская критика начала века о Достоевском; Достоевский-проповедник (учитнас); наконец, Достоевский-пророк, - он предсказывал, до чего мы докатимся,но он же предсказывает, что возродимся, однако не возродимся, если не учтемего предсказаний и напоминаний.

Достоевским занимается множество крупных и начинающих ученых, нельзя сказать,чтобы их работа была скоординирована, а мне представляется, что именно эту задачумогло бы решать Общество Достоевского, если оно хочет функционировать постоянно.Пока же оно больше пополняет список трудов альманахами “Достоевский и мироваякультура”. А С. Белов в одиночку делает библиографию Достоевского. Все морелитературы о Достоевском сводимо к нескольким основным проблемам, и количествоточек зрения будет вполне обозримо, здесь возможно создание, говоря языком компьютернойэры, базы данных. Конечно, совершенно необходим если не перевод, то хотя быреферирование того, что делается за границей. Даже работы крупнейших специалистовизвестны массовому современному ученому миру очень поверхностно. Ничего не слышноо сотрудничестве нашего Общества Достоевского с аналогичными обществами за рубежом.

И все же в целом, при том, что сегодняшнее состояние науки о Достоевском никакнельзя признать удовлетворительным, думается, что мы наблюдаем затишье передбурей. Исторически недавно завершен колоссальный труд по созданию академическогополного собрания сочинений. Перестройка только началась, и хочется верить, что,пока просвещение еще не “прекратило течение свое”, все перегибы, о которых шларечь, очень легко объяснимы и вполне закономерны. Думается, что когда спадет,а она уже спадает, первая волна воспоминаний, пророчеств и эксплуатации “выигрышных”тем, появятся новые работы. Безусловно, в перспективе - создание “ЭнциклопедииДостоевского” [84], подобной “Лермонтовской”,но большего объема и в соответствии с современными требованиями, где отдельнокомментировалась бы и внутренняя и внешняя политика России, и экономика, и каторга,и журналистика, и все богатейшее философское наследие, воспринятое и подсказанноеписателем, религиозные проблемы, не говоря уже о биографии, быте, окружении,поэтике, лейтмотивах и образах, переходящих из текста в текст и образующих то,что мы воспринимаем как “мир Достоевского”. Уверен, что спешки с этим нет никакой.

Примечания

1. Р. Андерсон, О визуальной композиции “Преступленияи наказания”. - “Достоевский. Материалы и исследования”, вып. 11, СПб., 1994,с. 93.

2. А.М. Буланов, “Ум” и “сердце” в русскойклассике. Соотношение рационального и эмоционального в творчестве И. А. Гончарова,Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, Саратов, 1992, с. 98.

3. Там же, с. 63.

4. А.М. Буланов, “Ум” и “сердце” в русскойклассике, с. 3.

5. Л. Сараскина, “Бесы”: роман-предупреждение,М., 1990, с. 58.

6. Ю. Карякин, Достоевский и канун XXI века,М., 1989, с. 378, 243.

7. Там же, с. 269, 630, 27.

8. Игорь Волгин, Последний год Достоевского.Исторические записки, М., 1986, с. 5.

9. М.М. Кушникова, Черный человек сочинителяДостоевского (Загадки и толкования), Новокузнецк, 1992, с. 48.

10. Людмила Сараскина, Возлюбленная Достоевского.Апполинария Суслова: биография в документах, письмах, материалах, М., 1994,с. 14.

11. Виктор Ерофеев, В лабиринте проклятыхвопросов, М., 1990, с. 7.

12. С.В. Белов, Федор Михайлович Достоевский.Книга для учителя, М., 1990, с. 121.

13. См.: “Творчество Ф.М. Достоевского:Искусство синтеза”, Екатеринбург, 1991, с. 9.

14. См.: Игорь Волгин, Последний год Достоевского,с. 336-337.

15. См.: Игорь Волгин, Последний год Достоевского,с. 223, 337.

16. Ю. Карякин, Достоевский и канун XXIвека, с. 15.

17. Там же, с. 128.

18. Геннадий Россош, Воображаемый диалогс Ф.М. Достоевским. О национальном самосознании и межнациональных отношениях,о вере и неверии, мире и войне, М., 1990.

19. Г. Померанц, Открытость бездне. Встречис Достоевским, М., 1990.

20. Там же, с. 129.

21. Виктор Вайнерман, Достоевский и Омск,Омск, 1991, с. 22.

22. Н.Э. Фаликова, Американские мотивы впоздних романах Ф.М. Достоевского. - В сб.: “Новые аспекты в изучении Достоевского”.Сборник научных трудов, Петрозаводск, 1994, с. 234.

23. В.В. Дудкин, Достоевский и Ницше (кпостановке вопроса). - Там же, с. 322.

24. Н.В. Кашина, Эстетика Достоевского,М., 1989, с. 148.

25. См.: В. Викторович, “Брошенное семявозрастет”. Еще раз о “завещании” Достоевского. - “Вопросы литературы”, 1991,№ 3.

26. Р. Л. Джексон, Завещание Достоевского(лекция, прочитанная на филологическом факультете МГУ 17 января 1994 г.).- “Вестник Московского университета. Серия 9. Филология”, 1994, № 4, с. 10,11.

27. См. нашу статью “К проблеме построениявысказывания у Достоевского”. - “Новое литературное обозрение”, 1995, № 12.

28. Л. Сараскина, “Бесы”: роман-предупреждение,с. 150.

29. Г. Померанц, Открытость бездне. Встречис Достоевским, с. 36.

30. Игорь Волгин, Последний год Достоевского,с. 414, 421.

31. Там же, с. 181.

32. Игорь Волгин, Родиться в России. Достоевскийи современники: жизнь в документах, М., 1991, с. 406.

33. Проблема известная. А. Немзер в заметке“К вопросу о” пишет об “образах” Пушкина, Гоголя или Достоевского, “укорененныхв мифологизированном общественном сознании, школьном и вузовском преподавании,развеселой эссеистике, театральных и киноинтерпретациях”. - “Сегодня”, 14июня 1996 года.

34. В.Н. Захаров, Символика христианскогокалендаря в произведениях Достоевского. - “Новые аспекты в изучении Достоевского”,с. 37.

35. См.: “Летопись жизни и творчества Ф.М.Достоевского. 1821—1881”, в 3-х томах, т. I, СПб., 1993, с. 33.

36. С.В. Белов, Федор Михайлович Достоевский,с. 141.

37. Е.М. Мелетинский, О литературных архетипах,М., 1994, с. 91.

38. А.М. Буланов, “Ум” и “сердце” в русскойклассике, с. 77.

39. Там же.

40. С.В. Белов, Федор Михайлович Достоевский,с. 123, 124.

41. “Творчество Ф.М. Достоевского: Искусствосинтеза”, с. 6.

42. А. Галкин, Пространство и время в произведенияхФ. М. Достоевского. - “Вопросы литературы”, 1996, № 1, с. 316.

43. Н.Ф. Буданова, Достоевский о Христеи истине. - “Достоевский. Материалы и исследования”, вып. 10, СПб., 1992,с. 24.

44. А.П. Власкин, Творчество Ф.М. Достоевскогои народная религиозная культура, Магнитогорск, 1994, с. 9, 14.

45. Там же, с. 11, 12.

46. Л. Розенблюм, “Красота спасет мир”.О “символе веры” Ф. М. Достоевского. - “Вопросы литературы”, 1991, № 11-12.

47. “Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников”,в 2-х томах, т. 2, М., 1990, с. 389.

48. Б.Н. Тихомиров, О “христологии” Достоевского.- “Достоевский. Материалы и исследования”, вып. 11, с. 106, 107, 109.

49. Л. Сараскина, “Россия опять собираетсяс мыслями”. О поздней публицистике Ф.М. Достоевского и А.И. Солженицына”.- “Звезда”, 1994, № 6, с. 113.

50. Н.В. Касаткин, В.Н. Касаткина, Тайначеловека. Своеобразие реализма Ф.М. Достоевского. Учебное пособие, М., 1994,с. 32, 33.

51. Виктор Вайнерман, Достоевский и Омск,с. 59—65.

52. Н. Моисеева, Ошибка в биографии Ф.М.Достоевского. - “Вопросы литературы”, 1996, № 4, с. 321.

53. Юрий Селезнев, Достоевский, М., 1981,с. 44.

54. С.В. Белов, Федор Михайлович Достоевский,с. 100, 106, 112, 108.

55. С.В. Белов, Федор Михайлович Достоевский,с. 8.

56. "Летопись жизни и творчества Ф.М. Достоевского”,т. II, с. 290; т. I, с. 40; т. II, с. 274.

57. Крок Адилов, Около- и просто филологическиесочинения. - “Сегодня”, 24 февраля 1994 года.

58. “Летопись жизни и творчества Ф.М. Достоевского”,т. II, с. 305-307.

59. С.В. Белов, Федор Михайлович Достоевский,с. 12.

60. “Летопись жизни и творчества Ф.М. Достоевского”,т. I, с. 25.

61. См.: Игорь Волгин, Родиться в России,с. 19.

62. Игорь Волгин, Последний год Достоевского,с. 8.

63. Игорь Волгин, Родиться в России, с.7.

64. См.: И.Л. Альми, Романы Ф.М. Достоевскогои поэзия. Учебное пособие к спецкурсу, Л., 1986, с. 43-44.

65. Там же, с. 61.

66. См.: Т.Г. Мальчукова, Достоевский иГомер (к постановке проблемы). - “Новые аспекты в изучении Достоевского”,с. 11-14, 25.

67. Л.В. Карасев, Гоголь и онтологическийвопрос. - “Вопросы философии”, 1993, № 8, с. 84.

68. Л.В. Карасев, О символах Достоевского.- “Вопросы философии”, 1994, № 10.

69. Е.М. Мелетинский, О литературных архетипах,с. 13, 14. Далее ссылки на это издание даются в тексте.

70. С.В. Белов, Федор Михайлович Достоевский,с. 138.

71. См.: А.А. Алексеев, Эстетическая многоплановостьтворчества Ф.М. Достоевского. - “Творчество Ф.М. Достоевского: Искусство синтеза”,с. 210.

72. В.Н. Сузи, Тютчевское в поэме ИванаКарамазова “Великий инквизитор”. - “Новые аспекты в изучении Достоевского”,с. 186.

73. Л. Сараскина, “Россия опять собираетсяс мыслями”, с. 112.

74. А.Н. Хоц, Пределы авторской оценочнойактивности в полифоническом “самосознании” героя Достоевского. - “Достоевский.Материалы и исследования”, вып. 9, Л., 1991, с. 37.

75. См.: М. Гург, Опыт анализа речи Ставрогина,- “Достоевский. Материалы и исследования”, вып. 9.

76. В.В. Иванов, Достоевский: поэтика чина.- “Новые аспекты в изучении Достоевского”, с. 77-78.

77. С.В. Белов, Федор Михайлович Достоевский,с. 120, 50.

78. Там же, с. 184.

79. Там же, с. 163, 119-120, 125.

80. Геннадий Россош, Воображаемый диалогс Ф.М. Достоевским, с. 34.

81. Виктор Ерофеев, В лабиринте проклятыхвопросов, с. 14, 15, 17.

82. С.Г. Бочаров, Леонтьев и Достоевский.Статья первая. Спор о любви и гармонии. - “Вопросы литературы”, 1993, вып.VI.

83. С. Бочаров, Холод, стыд и свобода (Историялитературы sub specie Священной истории). - “Вопросы литературы”, 1995, вып.V.

84. См.: “С подлинным уважением к гениюДостоевского...”. Беседа с академиком РАН Г.М. Фридлендером. - В сб.: “Достоевскийв конце XX века”, М., 1996, с. 22-25.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Заметки о современном достоевсковедении