Захаров В. Об историческом фоне английской трагедии мести

В. Захаров

ОБ ИСТОРИЧЕСКОМ ФОНЕ АНГЛИЙСКОЙ "ТРАГЕДИИ МЕСТИ" НА РУБЕЖЕ XVI-XVII ВЕКОВ

(Шекспировские чтения. 1976. - М., 1977)

В эпоху, предшествовавшую родовому строю, личная, в том числе и кровная, местьне связывалась в сознании людей с понятием долга, роковой повинности, неисполнениекоторой влекло за собой бесчестие пострадавшему или его ближайшим сородичам.Месть воспринималась даже не как акт правосудия, восстановления справедливости,но как естественное следствие превосходства сильного над слабым. Удел слабогозаключался в том, чтобы оставаться неотомщенным, и окружающим это казалось естественными не вызывало чувства протеста. Лишь позднее, с укреплением рода, осознавшегосебя как некое единство, противопоставленное другим родам, месть стала пониматьсякак нравственный долг. За увечье или ущерб, нанесенный одному члену рода, мстиливсе его сородичи. Такое переосмысление было неизбежным на том этапе развитияобщества, когда нельзя было достичь возмездия, апеллируя к верховной власти[1].

В жизни европейских народов существование обычая личной мести было связаноименно с такими историческими условиями, при каких сводилась на нет или крайнеограничивалась роль правосудия, отправляемого верховной властью - государством,юрисдикции которого должны были подлежать все члены общества. В средневековойАнглии слабость центрального государственного аппарата не компенсировалась наличиемвласти на местах, так как последняя обычно не могла взять на себя функцию посредничествамежду враждующими родами или даже отдельными лицами. Личная месть была, такимобразом, своего рода "диким правосудием" (a kind of wild justice), no словамФренсиса Бэкона [2], так как давала потерпевшемуединственную возможность восстановить честь или возместить понесенные убытки.

Напротив, с укреплением государственной власти в стране наблюдается обратнаятенденция. Правительство делает решительные попытки вмешаться в то, что представлялосьдо сих пор частным делом члена общества. В этом смысле показательным было установлениеправа короны на часть вергельда (wergeld, дословно "плата за человека"), т.е. денежной суммы или товаров, которыми ответчик возмещал убытки потерпевшего[3]. Эта дань укрепляла в общественном сознаниипредставление о том, что ущерб, нанесенный подданному, не безразличен и длягосударства. Можно полагать, что уже в начале XVI в. преступление против личности,безоговорочно рассматривалось как вызов государственной власти [4].Существовало, однако, и обстоятельство, тормозившее развитие нового взглядана права потерпевшего. Личная месть зачастую оказывалась куда более скорой идейственной, нежели неповоротливая и продажная машина правосудия.

В XV в. личная месть стала настоящим бедствием в стране, охваченной пламенемфеодальных войн. В исторических хрониках того времени можно почерпнуть сведенияоб убийствах, грабежах и пытках, учиненных по мотивам личной мести. Некоторыеиз описанных случаев вызывают в памяти печально знаменитые анналы родов Медичии Борджиа в Италии, откуда столько раз черпали сюжеты своих "кровавых трагедий"английские драматурги Возрождения. Число таких злодеяний, судя по хроникам тойэпохи, было весьма значительным [5].

Укрепление централизованной власти в первой половине XVI в. имело следствиемосуждение рецидивов "дикого правосудия" и противодействие им. Идеологи абсолютизмарассматривали личную месть во всех ее проявлениях (например, дуэль) как угрозуустоям государства. Дуэлянтам инкриминировалось неуважение к закону, а всякое"нерегламентированное" убийство с заранее обдуманным намерением, имевшее цельюотомстить за нанесенную обиду без посредничества закона, рассматривалось кактягчайшее преступление [6]. Официальную точкузрения на прерогативу власти выразил Френсис Бэкон, заявивший по поводу одногодела о дуэли в 1615 г.: "...когда месть исторгается из рук судьи вопреки божьейзаповеди mihi vindicta, ego retribuam (мне отмщение, и аз воздам (лат.), и каждыйобнажает меч не для защиты, но для нападения, частные же граждане начинают воображатьсебя облеченными законами карать кого бы то ни было за свои обиды, тогда никтоне может предвидеть опасности и затруднений, какие могут возникнуть и умножиться...Спорщики могут объединиться в банды... произойдут волнения и мятежи, которыеприведут к расторжению семей и союзов и более того - к гражданской войне" [7].Бэкон аргументировал здесь прерогативу монарха быть единственным арбитром вовсякого рода конфликтах. Из его доводов следует, что личная месть уже рассматриваласькак пережиток феодальных времен и подвергалась суровому осуждению. Церковь незамедлила встать на сторону государства. Древний библейский закон Моисея, поощрявшийкровную месть, теперь либо замалчивался, либо истолковывался по-иному, в духеновых веяний. Основным аргументом церкви было приведенное Бэконом библейскоеизречение "мне отмщение, и аз воздам". В 1612 г. епископ Холл предрекал двойнуюгибель - души и тела - тем, кто ослушается божьей заповеди [8].

Однако сильное противодействие государства и церкви практике личной местине приводило к сколько-нибудь заметному сокращению числа кровавых инцидентов.Например, количество дуэлей и преступлений, совершенных из мести, резко возрослок концу царствования Елизаветы и в первые годы после восшествия на престол короляИакова. Многочисленные дворцовые заговоры, борьба между католиками и протестантамии народные волнения воскрешали в памяти трагическую эпоху междоусобных войнпрошлого столетия и более близкое по времени правление королевы Марии Кровавой;во всех слоях общества зрела неудовлетворенность своим состоянием, росла неуверенностьв завтрашнем дне. Монархия, напрягавшая все силы в борьбе с пуританским парламентом,уже не могла совладать с обострившимся кризисным положением в стране.

Вместе с королем Иаковом в Англию хлынул поток шотландцев, сохранивших вомногом обычаи феодальной старины, уже пришедшие в упадок или совсем исчезнувшиев Англии. Непрерывно возникали конфликты между новоприбывшей шотландской знатьюи английским дворянством [9]. Весьма часто личнаяместь носила резко выраженный классовый характер. Слуги мстили хозяевам за дурноеобращение; крестьяне расправлялись с огораживателями-лендлордами, сознавая тщетностьапелляции к суду.

Вскоре после разгрома испанской Армады в 1588 г. закончился период кратковременногоединения различных общественных слоев, сплотившихся в патриотическом порыве,чтобы отразить иноземное нашествие. Кризис абсолютизма нашел выражение и в критикеофициальных догм с различных классовых позиций. Проблема нравственности акталичной мести была в силу указанных выше причин одной из тех насущных проблем,вокруг которых велись острые споры. Широкий диапазон суждений, представленныхв различных исторических источниках, позволяет по крайней мере сделать выводо том, что общественное мнение не склонно было огульно осуждать личную месть,но усматривало различия, с одной стороны, между способами мщения, а с другой,мотивами к нему.

Всеобщее осуждение вызывал "макиавеллистский" характер преступления. Коварствои лицемерие не считались свойствами, искони присущими англо-саксам; свойстваэти были, как полагали в Англии, посланы богом в виде особой кары ненавистнымпапистам. Дурная слава Никколо Макиавелли, автора "Государя", в Англии в товремя была настолько велика (достаточно вспомнить, например, "дух Макиавелли",выведенный Марло в "Мальтийском еврее"), что его считали бессмертным, вездесущими отождествляли даже с самим отцом зла. Наиболее "макиавеллистским" было, сточки зрения тогдашних моралистов, убийство с заранее обдуманным намерением.Такое убийство, особенно если оно совершалось спустя много времени после спровоцировавшегоего оскорбления, считалось тягчайшим преступлением. Порицание вызывало такжеподстрекательство к мести, явное или тайное, которое приравнивалось к наймуубийцы. Подстрекатель считался в ряде случаев более виновным, чем сам убийца,так как из двух мстителей "макиавеллистом" выступал именно он. Например, винаЯго в смерти Дездемоны в те времена, несомненно, считалась тяжелее вины Отелло,несмотря на отсутствие прямых улик против Яго, за исключением данного им Отеллосовета "не отравлять ее (Дездемону) ядом, но задушить в постели" (IV, 1).

Широкий резонанс получило дело об убийстве Томаса Овербери, автора знаменитых"Характеров", отравленного в Тауэре в 1613 г. Особое возмущение вызвал тот факт,что Овербери пал жертвой заранее обдуманной мести. Многим посмертным изданиямего сочинений предпосланы элегии по поводу его кончины, написанные различнымипоэтами (в том числе Деккером и Фордом; в издания же 1616 и 1637 гг. включенаэлегия, подписанная инициалами W. S.). Авторы сетовали на развращенность века,породившего таких жестоких убийц [10].

В связи с ростом числа дуэльных поединков и вообще рецидивов "дикого правосудия"возник интерес к причинам, вызывающим жажду мести в человеке. Среди таких причинназывались "врожденные сильные аффекты, или страсти", как например, гнев, ненависть,ревность, честолюбие, зависть. Гнев считался главным агентом возбуждения мстительности.В анонимном трактате о страстях (1621) изучается различие между ненавистью игневом, причем последний определяется как частный случаи первой. Гнев, рассуждаетавтор, можно испытывать лишь к отдельным лицам; ненависть часто обращена противвсего человечества; гнев излечивается терпением; ненависть не ослабевает досамой смерти; гнев жаждет открыть жертве лицо мстителя, ненависть довольствуетсяуничтожением объекта мщения, не раскрывая себя; гнев причиняет мстителю душевныестрадания, ненависть холодна; гнев знает меру в мщении, но ненависть безмернаи всегда доводит месть до конца. Честолюбие считалось национальным пороком англичани, по мнению моралиста, заслуживало снисхождения, но ревность, которую рассматриваликак свойство чисто романского характера, казалась в ряде случаев недостаточныммотивом для мщения, особенно когда, кроме подозрения, у мстящего не было вескихулик [11].

Месть за поруганную честь рода вследствие прелюбодеяния или мезальянса, какправило, не находила сочувствия у англичан эпохи Возрождения, которым был чужджестокий нравственный кодекс, принятый в Испании и в Италии, где утрата жизнисчиталась меньшим несчастьем, чем утрата чести. Зрителя в английских театрахтого времени, ставивших переводные итальянские пьесы или пьесы из итальянскойжизни английских драматургов, особенно поражало и возмущало хладнокровие мстителя,который убивал, повинуясь не опрометчивому горячему порыву, но предварительнорассчитав, в какой момент и каким орудием удобнее нанести удар. Бессмысленножестоким казалось убийство неверной жены, которое по взаимному соглашению совершалилибо оскорбленный супруг, либо близкие родственники виновной. Можно думать,что кальдероновский "Врач своей чести", будь эта пьеса представлена в "Глобусе"или каком-нибудь другом лондонском театре той поры, нашел бы зрителя, склонного,по всей вероятности, отождествить дона Гуттьере с популярной фигурой мстителя-злодея,вроде Фламинео из "Белого дьявола" Уэбстера [12].

Бертон в "Анатомии меланхолии" (1621) называл зависть в числе главных пороковвремени, способных сделать человека мстительным и внушить ему ненависть к людям.Завистник может пролить кровь даже без всякого повода, а такое убийство - самыйхудший грех [13]. Поэтому, например, преступлениеКлавдия в "Гамлете", усугубленное мотивом кровосмесительной страсти и совершенноепо явно "макиавеллистским" образцам, должно было казаться современникам Шекспираособенно отвратительным.

Кровная месть вызывала к себе двойственное отношение. Месть убийце отца илисына вообще казалась законной (особенно в тех случаях, когда было трудно иливовсе невозможно апеллировать к правосудию), и общественное мнение обычно симпатизироваломстителю, хотя ограничивало его в выборе средств отмщения. Распространенныйвзгляд на допустимость мести ясно выражен в романе Томаса Лоджа "МаргариткаАмерики" (1596), где отец, провожая сына в чужую страну, дает ему следующеенапутствие: "Мстя, будь смел, но не чрезмерно жесток" [14].

Гамлет отказывается от намерения убить Клавдия во время покаянной молитвы,полагая, что такая смерть будет не мщением, но наградой ("hire and salary")злодею. Последующее пространное изложение доводов в пользу более жестокого наказанияубийцы отца (III, 3) воспринимается как попытка оправдания, продиктованная опасениемупреков в "макиавеллизме".

Среди дворян (особенно высшей знати) преобладало мнение, что личная расправас врагом всегда предпочтительнее судебного иска. Наиболее сильное противодействиевызывали неоднократные указы правительства, воспрещавшие дуэльные поединки.Выдвигались различные соображения, по которым дуэль представлялась не толькодопустимым, но даже весьма желательным способом разрешения многих споров и ссор.Среди аргументов в пользу дуэли интерес представляют следующие: если существуютвойны и целые армии сражаются друг с другом, то, следовательно, и частные лицавольны в честном поединке защищать свои права (интересно сопоставить с этимдоводом размышления Гамлета о собственном бездействии в монологе из четвертойсцены четвертого акта: "А ведь тут же, к моему стыду, я вижу, как смерть грозитдвадцати тысячам людей, которые ради прихоти и пустой славы идут в могилу, будтов постель, сражаются за клочок земли, где даже для сражения не хватает пространстваи где не уместить могил, чтобы похоронить убитых") [15];поскольку правосудие карает виновного за нанесение частному лицу оскорбленияне во всех случаях, а лишь когда это оскорбление угрожает общественной безопасности,постольку частное лицо, не нашедшее справедливости, имеет право мстить; обычаистарины, особенно традиции рыцарства, повелевают мстить врагу; поскольку простолюдинне имеет понятия о чести (все гражданские судьи в то время были "низкого" происхождения),он не может выступать арбитром в споре между джентльменами, и, следовательно,дворяне должны драться на дуэли; в ряде случаев правосудие не может задержатьи покарать преступника, иногда не может даже установить его личность; такимобразом, личная месть - не помеха, но, наоборот, помощь правосудию; опасаясьнеотвратимой кары, многие побоятся нарушить закон; и т. д. [16].

Даже Бэкон, непримиримый противник дуэли и личной мести, указывал в одномиз своих сочинений, что месть все же терпима, когда, кроме оскорбленного, некомуотомстить за обиду и когда закон непозволительно долго медлит [17].

Таким образом, публика, заполнявшая в ту пору театры в Лондоне и в провинции,встречала появление мстителя на сцене отнюдь не с ликованием, но вместе с темвряд ли была заранее предубеждена против него. В оценке поведения героя пьесыиграли роль различные указанные выше факторы, которые и влияли на окончательноесуждение зрителя. Драматурги чутко улавливали настроение своей аудитории, чтово многом определяло проблематику их пьес. Метаморфоза, происшедшая с протагонистом-мстителемна елизаветинской и якобитской сцене за сравнительно недолгий срок (1580-1642),- от "честного" Иеронимо в "Испанской трагедии" Кида до аморального антигерояФламинео в "Белом дьяволе" Уэбстера - отражает эволюцию в общественных взглядахтой эпохи на правовую и нравственную сущность личной мести. "Кровавая трагедиямести", подобно историческим хроникам Шекспира, представляет собой благодарныйматериал для оценки отношений между личностью и государственной властью в порукризиса английского абсолютизма накануне буржуазной революции.

Примечания

1. См.: W. E. Wilda. Das Strafrecht der Germanen.Halle (Saale), 1842, S. 157; E. S. Tobien. Die Blut-Rache nach altem RussischenRechte, vergleichen mit der Blut-Rache der Israeliten und Araber, der Griechenund Romer und der Germanen. Dorpat, 1840, S. 9-10; F. Liebermann. Die Gesetzeder Angelsachsen, Bd II. Halle (Saale), 1898-1916, S. 320-322.

2. См.: F. T. Bowers. Elizabethan RevengeTragedy, 1587-1642. Princeton, 1940, p. 3.

3. Т. P. Ellis. Welsh Tribal Law and Custom,vol. II. Oxford, 1926, p. 136.

4. L. O. Pike. A History of Crime in England,vol. I. London, 1876, p. 290-292.

5. "Chronicles of London". C. Kingsford (Ed.).Oxford, 1905, p. 172.

6. T. Birch. The Court and Times of JamesI, vol. I. London, 1848, pp. 265-266.

7. "A Complete Collection of State Trialsfrom the Earliest Period to the Year 1783", T. Howell (Ed.), vol. II. London,1816, p. 1032.

8. "Works of Bishop Hall", vol. V. P. Wynter(Ed.). Oxford, 1863, p. 76

9. "The Autobiography and Correspondenceof Sir Simonds d'Ewes", vol. II. London, 1845, p. 324.

10. E. Parry. The Overbury Mystery. London,1925, p. 305-310.

11. "A Table of Humane Passions", 1621,repr. London, 1862, p. 23.

12. F. T. Bowers, Elizabethan Revenge Tragedy,p. 20-22.

13. R. Burton. The Anatomy of Melancholy,vol. I. London, 1902, p. 310.

14. Th. Lodge. Complete Works, vol. III.London, 1883, p. 18.

15. Подстрочный перевод. Цит. по кн.: М.М. Морозов. Избранные статьи и переводы. М., 1954, с. 404.

16. F. Т. Bowers. Middleton's "Pair Quarrel"and the Duelling Code JEGP vol. XXXVI, 1937, p. 40-42.

17. F. Bacon. Essays. M. Scott (Ed.). NewYork, 1908, p. 20.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Об историческом фоне английской трагедии мести