Степун Ф.А. Бесы и большевистская революция

Ф. А. Степун

"БЕСЫ" И БОЛЬШЕВИСТСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

(Русское зарубежье в год тысячелетия крещения Руси. - М., 1991. - С. 365-376)

О большевистской революции написано несметное количество умных статей и солидныхисследований. Но никто из авторов этих работ не превзошел по глубине мысли пророческихраздумий Достоевского о метафизических основах большевизма.

Живя в 1867 году за границей, Достоевский с тревогой всматривался во все,происходящее на родине. И чем больше он всматривался, тем настойчивее укрепляласьв нем мысль о неизбежности столкновения между "европейским антихристом" и "русскимХристом". Волновала его больше всего мысль, не заразится ли Россия западнымиядами атеизма, позитивизма и социализма.

В этих мыслях застал Достоевского приехавший в Дрезден брат его жены, АнныГригорьевны, студент Петровской академии. Под влиянием его живых рассказов вДостоевском родилась мысль написать роман о студенческом движении и выдвинутьна первый план фигуру студента Иванова, который, по рассказам шурина, игралв движении большую роль. Узнав впоследствии, что Иванов, названный в романеШатовым, был расстрелян Нечаевым, Достоевский поразился этим фактом как сбывшимсяпредсказанием. Убедившись, что он еще не оторвался от России, что чувствуетбиение ее пульса, Достоевский окончательно решился засесть за роман-памфлети показать в нем, как "бесы" вышли из русского человека и вошли в стадо свиней".

К счастью для русской литературы, Достоевский своего романа-памфлета, центральнойфигурой которого должен был стать Нечаев-Верховенский, не написал. Длинная исложная история создания "Бесов", подробно рассказанная Мочульским, являетсяредко убедительным доказательством того, что большой художник не всегда и недо конца властен над своим замыслом, так как сам находится во власти творимогоим произведения. Из письма Каткову от 8 октября 1876 года видно, что "Памфлет",который писался без подлинного вдохновения, постепенно начал как бы по своейволе перерождаться в глубокомысленный трагический роман, в котором мелкий бес- Верховенский стал постепенно вытесняться сложною фигурой Николая ВсеволодовичаСтаврогина. Благодаря этой подмене героев роман переместился из плоскости политическойв плоскость философскую, как бы в доказательство правды вещих слов датскогобогослова Киркегарда: "Коммунизм будет выдавать себя за движение политическое,но окажется, в конце концов, движением религиозным", конечно, только по структуресвоего сознания, по страстности своего исповедничества, но не по содержаниюсвоей веры.

* * *

В замечательном рассказе "Хозяйка", который не разобравшийся в нем Белинскийлегкомысленно объявил "страшною ерундою", герой рассказа, снедаемый жаждой знания,писатель Ордынов в скупых, но глубокомысленных словах рисует образ художника,устремленного не к изображению цветущей плоти мира, но к постижению его идейныхпервооснов, вскрывавшихся ему иной раз совершенно случайно в связи с какой-нибудьжизненной мелочью. Отрицая порядок научного мышления, Ордынов все же стремитсяк постижению идей и даже к созданию своей собственной философской системы, несистемы отвлеченных понятий, а системы конкретных образов.

Все сказанное Достоевским о природе художественного творчества в "Хозяйке"он впоследствии кратко, но точно выразил в своем "Дневнике писателя", определивсебя не как психолога, а как "высшего реалиста", то есть как исследователя духовныхреальностей жизни. Это призвание подсказало Мережковскому определение Достоевскогокак тайновидца духа. Формула Бердяева: Достоевский не психолог, а пневмолог- в сущности говорит то же самое. Учения Владимира Соловьева о художнике-теургеи Вячеслава Иванова о религиозном символизме тесно связаны с противопоставлениемхудожника-психолога высшему реалисту и дают очень много для правильного пониманиярелигиозно-философской сущности искусства Достоевского.

Чем, если не этой духоустремленностью творчества Достоевского, объяснить то,что из всех современников только он один в бунтарских идеях Ткачева-Нечаевауловил сущность коммунистического рационализма и большевистского безумия. Герценотнесся к нечаевщине гораздо мягче: увидел в ней только смесь Шиллера с Бабефом.Чернышевский осудил крайнюю революционность ткачевских идей и нечаевской практики,но осудил лишь как бессмысленно быстрый, упреждающий ход событии революционныйтемп. Еще слепее были те, что считали нечаевскую деятельность сплошной провокацией,подстроенной тайной полицией.

* * *

Достоевский мыслил в образах, тем не менее он мыслил не импрессионистически,а систематически. Рисуя и анализируя сложные взаимоотношения между героями "Бесов",он без малейших уступок требованиям искусства тщательно вычеркивал свою метафизикуреволюции. Первое, что читателю сразу же бросается в глаза, это подчеркнутоеДостоевским диалектическое взаимоотношение между либеральным профессором СтепаномТрофимовичем Верховенским и главарями революционного движения. Не случайно,конечно, что все они - родной сын профессора Петр, его воспитанник аристократСтаврогин и потомок крепостного Шатов - выступают в романе не только как ученикиСтепана Трофимовича, но до некоторой степени и как его духовные дети, перекинувшиесяв лагерь безбожно-аморального социализма. Ясно, что за этим сюжетным построениемвскрывается прозорливое убеждение Достоевского, что бессильный либерализм неизбежнопорождает насильнический социализм. Было бы несправедливо обвинять Достоевскогов злостном отношении к профессору-либералу. Образ Степана Трофимовича написанне без иронии, но и без любви. Есть в нем и лжегероическая поза, и благороднаяфраза, и чрезмерная обидчивость приживальщика, но есть в нем и подлинное благородство,и патетическое гражданское мужество. На празднике нигилистов Степан Трофимовичне только с вдохновением, но даже с нравственным пафосом выкрикивает, что "мирспасет красота", что Шекспир и Рафаэль выше освобождения крестьян, выше народностии выше социализма. Освистанный на празднике, он надевает дорожную шинель и,умиленно чувствуя себя русским скитальцем и лишним человеком, выходит на большак,чтобы утонуть в русских просторах. На постоялом дворе он встречается с книгоношей,которая читает ему рассказ об исцелении гадаринского бесноватого. Степан Трофимовичпотрясен: ему вдруг открываются глаза на народ, за который он всю жизнь боролся,но которого никогда не знал, на великую правду, которой спокон веков живет этотнарод, на правду православия. В этом внезапном прозрении: "oui, cette Russie,que j'aimais toujours... сядет у ног Иисусовых", Степан Трофимович, сам тогоне замечая, обретает единственно возможную основу и подлинного либерализма,и подлинного народничества, ибо свобода непостижима и незащитима вне связи сосвобождающей истиной ("Познайте истину, и истина сделает вас свободными"),народничество же бессмысленно и беспочвенно вне убеждения, что русский народвоистину является верующим носителем этой истины: корни народничества целикомуходят в славянофильство. Народничество и западнический либерализм, отрицающийсвязь между свободой и абсолютной истиной, в сущности несовместимы. Таковы выводы,к которым нас приводит перерождение Степана Трофимовича. Этим запоздалым осознаниемживых корней своего либерально-народнического миросозерцания в конце концови объясняется подчеркнутый сюжетным развитием романа факт, что все питомцы профессораотошли от него: когда место свято превращается в место пусто оно неизбежно заполняетсятемными, супостатскими силами.

* * *

Темные силы "Бесов" располагаются Достоевским как бы по двум палатам. В верхнейпалате царствуют Кириллов и Ставрогин. В нижней верховодят Верховенский и Шигалевс их многочисленным охвостьем. Для бесов верхней палаты характерно, что онибытийствуют, но, в сущности, не действуют, в то время как бесы нижней палатынеустанно крутятся в суете небытия, провозвестником которого является инженерНил Федорович Кириллов, быть может, самый сложный и глубокий образ Достоевского.

Внешность Кириллова нарисована Достоевским с исключительной силой символическогоознаменования его внутренней сущности. Он живет только по ночам, когда все ився спит, живет в отрешенности от мира, в глубоком одиночестве. Он почти ничегоне ест, как монах-аскет, но неустанно пьет крепчайший чай. На всем его образележит печать безблагодатно-наркотического мистицизма. Цвет лица у него грязновато-бледный,землистый ("прах ты и в землю отыдеши"). У него черные глаза без блеска: онипоглощают, но не излучают света. Его речь порывиста и невнятна ("мысль изреченнаяесть ложь").

Как ни мрачен мир Кириллова, в нем все же светятся несколько светлых пятен:лампада перед иконою, которую он, "атеист", зажигает как будто бы ради своейхозяйки (верно ли это?), дети, с которыми он играет в мяч, и зеленые, яркиес жилками листья, о которых он ребенком любил вспоминать зимой. Иногда его мрачноелицо освещается, принимает детское выражение, что очень идет ему.

За этой раздвоенностью внешнего облика скрывается глубочайшая трагедия. Кирилловчувствует, что "Бог необходим, а потому и должен быть", но признать разумомсуществование Бога он не в силах; разумом он утверждает, что "Бога нет и бытьне может". Трагическую глубину религиозной раздвоенности Кириллова отчетливеевсего вскрывает его отношения ко Христу. Эта тема, если не ошибаюсь, была впервыезатронута Сергеем Булгаковым еще в 1914 году в его статье "Русская трагедия".В ней Булгаков отмечает, что Кириллов горячо любит Христа, но не может поверитьв него как в Сына Божия. Верность этой мысли доказывается разговором Кирилловас Петром Степановичем. На проницательные слова Верховенского: "Знаете что, япо-моему, Вы веруете, пожалуй, еще больше попа", Кириллов отвечает взволнованнымрассказом о том, как один из трех распятых до того веровал, что сказал другому:"Будешь сегодня со Мною в раю". "Но вот кончился день,- продолжает Кириллов,- и ни рая, ни воскресения не оказалось". Казалось бы, что для атеистов тутнечему удивляться. Но Кириллов не только удивлен, он потрясен тем, что человек,без которого "вся планета - одно сумасшествие", умер за ложь и этой смертьюобессмыслил всю жизнь, не только человеческую, но и планетарную. Спрашивается,не доказывает ли кирилловская антитеза: или Иисус, имени которого Кириллов неназывает, единственный смысл вселенной и ее бытия, или вселенная вся целиком- ложь и безумие, что он бессознательно верил в того Господа Бога Иисуса Христа,которого своим сознанием отрицал. Дальнейшее развитие диалога так же неожиданно,как и показательно. На рассказ Кириллова Петр Верховенский, как бы улавливаяеще не выраженную, тайную мысль Кириллова, неожиданно отвечает вопросом: "Нопозвольте, а если вы - Бог. Если кончилась ложь и вы догадались, что вся ложьоттого, что прежде был Бог, что раньше верили в Него, что тогда?" "Наконец-тоты понял!" - вскрикивает Кириллов и как бы в обоснование и оправдание богоборческойдогадки Верховенского, революционера и убийцы, развивает свою гениально-революционнуюметафизику.

Известно признание Ницше, что он многим обязан Достоевскому. Говоря об этом,немецкий философ упоминает лишь "Записки из Мертвого дома". Читал ли он "Преступлениеи наказание", немецкий перевод которого вышел в 1867 году, точно не установлено,но более чем вероятно, так как ницшеанская концепция сверхчеловека весьма напоминаетфилософию Раскольникова, с которой многими чертами связан глубокомысленный бредКириллова. Ницше и Кириллов согласно утверждают, что Бог умер, и объявляют наследникомумершего Бога всемогущего - человека, по терминологии Ницше - сверхчеловека,по терминологии Кириллова - человекобога. Мысль о смене Бога сверхчеловекомдля Ницше никаких трудностей не представляет, так как покоится на учении Фейербаха,что не Бог создал человека, а человек выдумал Бога, вложив в Его образ мечтуо своем собственном совершенстве.

В душе и сознании Кириллова все обстоит гораздо сложнее и мучительнее. Каки Ницше, он в личного Бога не верит. Для него Бог только мираж, созданный человекомради избавления от страха смерти; но от боли этого страха ("Бог есть страх смерти",- говорит Кириллов) созданный человеком Бог освободить своего создателя не сумел,а потому не остается иного выхода, как низвергнуть бессильного Бога и провозгласитьБогом всесильного Человека-Бога. Но как человеку доказать себе, что он действительновырвал Бога из своей души и поверил в себя как в истинного Бога? В парадоксальномответе Кириллова на этот вопрос перед нами раскрывается не только тайна егобольной души, но и глубочайшая мысль Достоевского о сверхчеловеке, его революционномпафосе и его революционном замысле. Доказать себе, что он действительно не веритв Бога, что он не боится ни смерти, ни загробной жизни, человекобог, по мыслиКириллова, может только "заявлением своеволия", то есть решением на беспричинноесамоубийство. На этом как бы сакраментальном акте, на черном таинстве самоуправствамечтает Кириллов создать общество новых свободных уже в следующем поколениине только физически, но и психически перерожденных людей.

* * *

С религиозной темой революции связан в "Бесах" не только Кириллов, но и Ставрогин,человек еще более неуловимый, а потому и более страшный, чем Кириллов. Тайнаего личности - она же и тайна его безликости в самом романе, как на то былов свое время указано Н. А. Бердяевым - не раскрывается. В сущности Ставрогинав романе нет: он присутствует в нем как только что опустившееся за горизонтсолнце. О том, чем Ставрогин был до своего появления в романе, читатель можетлишь смутно догадываться по той сложной борьбе идей и чувств, которыми он где-тоза границей сумел отравить души своих впоследствии отвернувшихся от него друзейи последователей - Кириллова, Шатова и Верховенского. Эта изъятость Ставрогинаиз всего происходящего в романе, эта его отодвинутость в бывшее, а быть можетдаже и в никогда не бывшее, эта его омертвелость были впервые отмечены опять-такиС. Булгаковым: "Героем трагедии, - читаем мы у него, - бесспорно является Ставрогин;из него исходят все мысли романа, а на самом деле его нет".

В концепции Булгакова это "на самом деле его нет" означает, что Ставрогинявляется сыном небытия, а тем самым уже и слугою антихриста. Правильность такогопонимания подтверждается признанием самого Ставрогина митрополиту Тихону в том,что он "канонически верует в личного беса".

Сообщение Достоевского Страхову, что он собирается написать роман-памфлетиз жизни революционеров, вызвало после выхода "Бесов" ряд догадок о том, с когоДостоевским были списаны его темные герои. Не раз высказывалось предположение,что прообразом Ставрогина надо считать Михаила Бакунина. Некоторое и даже существенноесходство, бесспорно, налицо. Бакунин, как и Ставрогин, верит в дьявола, бытьможет, даже канонически. В своих размышлениях о Боге и государстве Бакунин,во всяком случае, восторженно славит этого извечного "бунтаря" и "безбожника"как "первого революционера", начавшего великое дело освобождения человека от"позора незнания рабства". Бог и свобода для Бакунина несовместимы, а потомуон и определяет свободу как действенное разрушение созданного Богом мира. Страстьк разрушению для него подлинно творческая страсть, и он вдохновенно призываетреволюционеров "довериться вечному духу разрушения, который потому только всеразрушает, что таит в себе вечно бьющий ключ жизни и творчества".

Несмотря на это сходство, Ставрогин и Бакунин все же весьма разные люди. Бакунин- огнедышащий вулкан, Ставрогин - вулкан уже давно потухший. Бакунин действеннонесется над жизнью, Ставрогин мертво и бездейственно созерцает ее полет. О мертвенностиСтаврогина Достоевский не раз говорит в "Бесах", отмечая механичность души своегогероя и "марионеточность" его тела. И действительно: любое душевное движениеСтаврогина может словно поршнем вытолкнуть вперед и снова взять обратно. РоманоГвардини отмечает, что за механичностью Ставрогина чувствуется неподвижностьскелета. К этой механичности смерти прибавляется еще механичность летаргика.

Мертвенности Ставрогина, на первый по крайней мере взгляд, противоречит многоликостьего души и заразительность его идей. Кириллов просит Ставрогина не забывать,чем он для него был в прошлом. Шатов бьет его по лицу за то, что он так многозначил в его жизни. Верховенский целует ему руку и называет солнцем, перед которымон, Верховенский, чувствует себя червем. Перед страстностью этих признаний невольноприходит на память удивление Александра Блока тому, что

Мертвому дано рождать

Бушующее жизнью слово

И действительно, как понять, что несуществующий, по слову Булгакова, Ставрогинявляется движущей силой как фабулезного, так и идейного развития романа. Ставяэтот вопрос, мы подходим к последней тайне Ставрогина. Думаю, что эта тайназаключается в полной утрате Ставрогиным своей личности, этой дарохранительницыбогоподобия человека. Об этой утрате свидетельствуют как признание Ставрогинав том, что он верит в дьявола, спокон веков озабоченного расторжением связимежду человеком и Богом, так и вся его безлично-многоликая провокаторская деятельностьили, быть может, вернее, его провоцирующая бездейственность.

Глубокомысленная богословская система Николая Кузанского, которую С. Л. Франкположил в основу своей интерпретации православия, покоится, как известно, напринципе единства противоречий (coincidentia oppositorum). О Боге, по Учениювеликого мистика и ученого, могут быть высказаны самые противоречивые мысли,и тем не менее все они могут быть согласованы, так как все противоположностии даже противоречия человеческих высказываний погашаются несказуемостью Бога,который выше всех противоречий. Это на глубоком мистическом опыте основанноеучение представляет собою, конечно, полную противоположность ставрогинской практикесовмещения любых идей и теорий. Разница заключается в том, что неверующий вБога Ставрогин не ведает опытно того мистического места, в котором могут бытьпогашены и тем самым примирены все противоречия. В душе же и сознании Ставрогинапроповедуемые им противоречивые миросозерцания живут во веки веков непримиримыми,друг с другом враждующими силами. У Николая Кузанского все высказывания в последнемсчете верны потому, что истина - несказуема, для Ставрогина, наоборот, потомучто никакой несказуемой истины нет: но где нет истины, там нет и лжи, там господствуетабсолютное безразличие по отношению к этой разнице. Так мистика негативной теологиипревращается в цинизм положительной демонологии.

Провокация, широкой волной разлившаяся по России, по-настоящему еще не изучена.Выяснено только то, что продажностью и корыстной беспринципностью ее до концане объяснить. В исследовании души Ставрогина Достоевский одним из первых проникв ее тайну, Омертвелая, оторванная от корней бытия душа Ставрогина все же тоскуето жизни и действии, на что она по своей природе и по пройденному жизненномупути - не способна. Для утоления этой тоски она, безликая, перевоплощается влюбые обличия и, не верующая ни в какие идеи, отравляет своими вымыслами сердцаи сознания своих многоликих двойников; похотливо наслаждаясь своею властью надними, эта опустошенная душа ощущает, что она живет. Но эта иллюзия власти наджизнью неизбежно рассеивается, как случилось и со Ставрогиным; это рассеиваниепогружает многоликого провокатора в небытие. Как Кириллов, так и Ставрогин кончаетсвою жизнь самоубийством. Но смысл ставрогинского самоубийства иной. Первыйсверхчеловек или, по терминологии Достоевского, - человекобог Кириллов стреляетсяпотому, что не осознал своей любви к Спасителю. Ставрогин затягивает петлю нашее потому, что осознал свою каноническую веру в беса. В очень разных, но вдиалектически все же очень связанных друг с другом образах и судьбах Кирилловаи Ставрогина Достоевский с никем еще не превзойденною глубиной раскрыл богоборческуюприроду только что зарождавшейся на его глазах большевистской революции.

* * *

Переходим к бесам нижней палаты. Их возглавляет Петр Степанович Верховенский.Мнения решительно всех действующих лиц романа об этом герое - самые отрицательные.Ставрогин называет его помешанным и спрашивает, не служит ли он в тайной полиции.Кириллов считает Верховенского политическим обманщиком и интриганом, Шатов -шпионом и подлецом, а каторжник Федька, сам убийца, - первым убийцей. МистикуКириллову Верховенский внушает такое брезгливое чувство, что он содрогаетсяпри мысли осуществить при нем свое "сакральное" самоубийство. В отличие от красавцаСтаврогина Верхове ский никого не влечет к себе и многих от себя отталкивает.Тем не менее Ставрогин и Верховенский тесно связаны друг с другом. Даже и внешностьВерховенского представляет собой несколько карикатурный вариант внешности Ставрогина.Ставрогин - красавец, но в его красоте есть какая-то чрезмерность. "Волосы что-тоуж очень черны, светлые глаза что-то уж очень спокойны и ясны, цвет лица что-тоуж очень нежен и бел, зубы - как жемчужины, губы - как кораллы; казалось быписаный красавец, а в то же время как будто бы и отвратительный". Верховенскийне красавец, он все же недурен собой. Как и у Ставрогина, у него - высокий лоб.Как и в лице Ставрогина, есть и в его лице нечто излишнее. Взор слишком пристален,нос слишком остр, губы слишком тонки. Хотя в его лице не чувствуется мертвоймаски, как в лице Ставрогина, в нем все же чувствуется нечто больное. Несмотряна то что Верховенский хорошо выглядит, его лицо никому не нравится.

Оба молодых человека обладают большой физической силой и самоуверенностьюс той только разницей, что самоуверенность Ставрогина сосредоточена на верев себя, а самоуверенность Верховенского держится уж очень развязным самодовольством.Сосредоточенность Ставрогина выражается его скупостью на слова. Верховенский,напротив, болтлив; он "сыплет словами", "трещит", "тараторит". Он говорит весьмаотчетливо, словно ровным зерном засеивает землю. Когда он входит в комнату,то создается впечатление, что он уже в передней начал говорить, вертеть необычнодлинным, тонким, красным языком с постоянно вертящимся змеиным кончиком. Этимдлинным вертящимся языком он снижает и выбалтывает мрачную тайну богоборца Ставрогина.

Глава "Иван Царевич", в которой Петр Степанович умоляет Ставрогина возглавитьреволюцию, одна из самых замечательных глав романа. Все что Верховенский говорито себе, с психологической точки зрения более чем неправдоподобно, оно, в сущности,совершенно невозможно. Какой революционер будет признаваться избранному им вождю,которого он к тому же втайне ненавидит, в том, что он не социалист, а мошенник,что он - ни во что не верующий нигилист, собирающийся разрушать жизнь пьянством,развратом, сплетнями, доносами, шпионажем и свеженькою кровушкою. Не ясно ли,что все эти мысли не мысли Нечаева-Верховенскрго о революции, а мысли самогоДостоевского о том кровавом кошмаре, который неизбежно вспыхнет в России, когдабесы войдут в стадо свиней, то есть в Нечаевых, Серно-Соловьевых и др. (письмок Майкову). То что читатель пророческий анализ революции Достоевского послушнопринимает за программу и тактику Верховенского, доказывает громадную художественнуюсилу Достоевского. Чтобы придать словам Верховенского некоторую правдоподобность,Достоевский словами Ставрогина высказывает предположение, что Петр Степановичпьян, а может быть, даже и помешан. Но странным образом все эти догадки, долженствующиеобъяснить поведение Верховенского, преподносятся читателю так, что он в нихкак-то не верит, а только чувствует исступленность Верховенского, одержимостьего таинственными бесовскими силами.

Если отбросить психологический колорит сумбурно-восторженной речи Верховенскогои сосредоточить свое внимание на заключающейся в ней историософской и социологическойхарактеристике грядущей большевистской революции, то нельзя будет не поразитьсяисключительной дальнозоркости Достоевского.

До захвата власти Лениным "Бесы" многими общественными деятелями и почти всемипартийными революционерами воспринимались как злостное издевательство над русскимосвободительным движением. Таким отношением к "Бесам" объясняется то, что протестГорького против их постановки на сцене Художественного театра нашел широкийотклик в кругах русской общественности. Но времена изменились: сейчас, думается,всем должно быть ясно, что "Бесы" гораздо в большей степени произведение пророческое,чем злостно-сатирическое.

Ни народникам (социалистам-революционерам и трудовикам), ни социал-демократамменьшевикам нет ни малейшего основания сетовать на Достоевского, так как Достоевскому,когда он писал "Бесов", явно предносилась не февральская, а октябрьская революция.Правильность этого предположения в достаточной мере и степени доказывается егорелигиозно-социологическим подходом к людям и событиям нарисованной им смуты.Такой подход по отношению к деятелям и партиям "Февраля", явно незнакомым сдьяволом и отнюдь не склонным к разрушению Божьего мира в России, был бы совершеннобессмысленным. Но не менее бессмысленным был бы, с другой стороны, безрелигиозный,научно-рационалистический подход к таким социалистам, как Ткачев и Нечаев, ик таким явлениям, как "Катехизис революции", публицистика "Великоросса" и "Набата"и прокламационные призывы "К топорам". Этот мир кипит и перекипает страстнымбогоборчеством, глубоким презрением к народу и злым духам фашистской государственности.Здесь идет речь об уничтожении Бога и боговера, о закрытии монастырей как рассадниковлени и разврата, об освобождении женщин из рабства брака и о государственномвоспитании детей. Написанный Нечаевым портрет революционера - явный автопортрет- являет образ человека, лишенного чувств "родства, дружбы, любви, благодарностии чести". В нем все задавлено холодною страстью революционера, готовностью умеретьза свои идеи и уничтожить каждого, кто встанет против них.

Читая бредовую проповедь Верховенского, нельзя не чувствовать, что она кипитбакунинской страстью к разрушению и нечаевским презрением не только к народу,но даже и к собственным "шелудивым" революционным кучкам, которые он сколачвал,чтобы пустить смуту и раскачать Россию. В духе Нечаева и Ткачева Верховенскийобещает Ставрогину, что народ к построению "каменного здания" допущен не будет,что строить они будут вдвоем, он, Верховенский, со своим Иван-царевичем. Надоли доказывать, что следов бакунинской страсти к разрушению и фашистских теорийТкачева и Нечаева можно искать только в программе и тактике большевизма. Интересно,что, мечтая о великой революционной смуте, Верховенский жалел о том, что малоостается времени и что в России нет пролетариата. Этими жалобами он касалсяразногласий между народниками и Плехановым, за примирением которых Вера Засуличв 1881 году обращалась к Карлу Марксу.

Думаю, что не будет преувеличением сказать, что Достоевский предчувствовал,что социалистическая революция будет произведена по рецепту Нечаева и Ткачева,то есть преждевременно и без участия необходимого для нее пролетариата. Предчувствияего сбылись.

* * *

Глава "У наших", в которой теоретик коммунизма Шигалев развивает перед собравшимисяреволюционерами свои мысли о будущем социальном строе, быть может, единственныйв "Бесах" остаток задуманного Достоевским романа-памфлета. Несмотря на то чтов этой главе Достоевский обнаруживает громадное сатирическое дарование, онапо своему тону и стилю несколько снижает уровень повествования.

Метод показа Шигалева тот же, что и метод показа Петра Верховенского. КакВерховенский, так и Шигалев не только развивает свои взгляды, но и критикуетих. Верховенский называет себя мошенником, а Шигалев - путаником. Под смех своихслушателей он так прямо и заявляет: "Я запутался в собственных данных, - ноприбавляет: - Однако же кроме моего разрешения общественной формулы не можетбыть никакого". Под этой самокритикой Шигалева скрывается, конечно, направленнаяпротив шигалевщины критика самого Достоевского. Надо сказать, что созданныйДостоевским прием критики "революции" в форме самокритики ее представителейи героев удался ему в применении к Верховенскому много лучше, чем в применениик Шигалеву, что объясняется тем, что безумие может само себе противоречить,не умаляя своего значения, разум же противоречить себе не может, не снижая идаже не отменяя себя самого. Шигалев же не безумец, как Верховенский, в сцененочного разговора со Ставрогиным, - а рационалист. Безумцем Шигалев становитсятолько в бреду Верховенского, высказывающего непримиримые друг с другом сужденияо нем. "Шигалев, - вскипает Верховенский, - гениальный человек. Он выдумал равенство".И тут же: "Шигалев глуп как всякий филантроп". Что значат эти противоречия?На этот вопрос мы в словах Верховенского находим вполне точный ответ. ГениальностьШигалева в том, что он выдумал всеразрушающее равенство, глупость же его в вере,что равенство может привести к счастью. Тут-то он и запутался. Исходя из бесконечнойсвободы (филантроп), пришел к безграничному деспотизму (диктатор). Система Шигалевавесьма проста. Чтобы осчастливить всех людей, надо разделить все человечествона две неравные части. "Одна десятая получает свободу личности и безграничноеправо над остальными девятью десятыми, которые превращаются в стадо безличных,послушных, но сытых и по-своему счастливых животных". Выслушав это предложение,один из участников беседы (Лямшин) предложил не перерождать, а взорвать 9/10на воздух и оставить только кучку людей образованных, которые начали бы житьпо-ученому. Шигалев считает, что "это было бы самым лучшим разрешением задачи",если бы только такое разрешение было возможно. В возможности такого совершенногорая на земле он как филантроп все же сомневается.

Эту утопию зла нельзя, конечно, выдавать целиком за большевистскую программуперевоспитания русского народа. Но нельзя и не видеть существенного сходствамежду шигалевщиной и ленинизмом. Как и Шигалев, большевики начали с провозглашенияполной свободы и пришли к безграничному деспотизму, начали с борьбы против смертнойказни и кончили уничтожением буржуазии как класса. Как и Шигалев они затеялисвою поравниловку во славу народного счастья, но осуществили ее на всенародноегоре. В полном согласии с учением Шигалева они произвели партийный отбор наоснове марксистской идеологии и на стремлении "жить по-ученому". Превратить9/10 русского народа в рабов им, слава Богу, не удалось. Но у нас все еще нетгарантии, что эта мысль окончательно потухла в их сознании. Читая и перечитываяглаву "У наших", не перестаешь удивляться тому, с какой отчетливостью Достоевскийпонял и показал, что глубочайший корень утопического безумия таится в последовательном,бескомпромиссном рационализме, весьма не рационально отрицающем иррациональныеначала человеческой души, а потому и истории человечества.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Бесы и большевистская революция