Ваше мнение:
Как вам новый сайт бюро переводов Лингвотек?
Лингвотек – это гарантия качественно сделанного перевода.
В этом уже убедились наши
постоянные заказчики. |
Лингвотек – гарантия качественного перевода
 / / / Трагедии Эсхила
Н. Сахарный ТРАГЕДИИ ЭСХИЛА (Эсхил. Трагедии. - М., 1971)
1 Эсхил (525 – 456 гг. до н.э.) жил в самую волнующую эпоху истории своей отчизны.Общественная атмосфера была исключительно напряженной, порой грозовой и драматичной.Она создавалась прежде всего внутренним, социальным антагонизмом между освобождавшимсядемосом и реакционными силами землевладельческой знати, а также острыми расхождениямии столкновениями в самом разнослойном демосе.Когда Эсхилу было шестнадцать лет, в Афинах были свергнуты Писистратиды –сыновья захватившего власть в городе тирана. Через два года были проведены революционныемеры Клисфена, направленные против сохранившейся родовой и плановой организации,на которую опирались аристократические верхи. Борьба не прекращалась и не затихала,3а пять лет до смерти великого трагика реформа Эфиальта окончательно ликвидировалапережитки этой организации, упразднив старинные права высшего судилища – ареопага.Восходившие силы демократии – толща крестьян, ремесленников, корабельщиков,торгового и прочего предприимчивого городского люда – неуклонно утверждали своезначение. Став главной ведущей силой в афинском полисе, они должны были ограждатьего и от внешних противников – олигархической Спарты, Беотии, Халкиды, Эгины.Отстояв в продолжительных войнах с ними свою самостоятельность, молодое аттическоенародоправство блистательно доказало свою жизнеспособность. Она проявилась согромной мощью особенно в годы тягчайшего исторического испытания – греко-персидскихвойн. Возглавив всенародную борьбу против могущественного врага, афиняне своиммужеством и патриотизмом вдохновили на ратные подвиги всю Элладу. Их тяжеловооруженныепехотинцы – гоплиты одержали победу при Марафоне (490 г. до н.э.), их морякиразгромили огромный персидский флот у Саламина (480 г. до н.э.), их войско всоюзной греческой армии сыграло важную роль в сражении у Платеи (479 г. до н.э.),их эскадра в составе греческого флота нанесла последний удар персам у Микале.Разгром врага имел своим последствием отпадение от него Малоазиатской Греции– Ионии – и полное освобождение всего эллинского мира от посягательств персов.По своему происхождению Эсхил принадлежал к аристократам, евпатридам, но своимивзглядами, своими симпатиями и устремлениями был на стороне всего нового, прогрессивного,что воплощалось для него в афинской демократии. Всем своим творчеством он этоновое утверждал, а когда над его родиной нависла угроза неволи, он с копьемв руке отважно защищал свою отчизну. Эту защиту отечества Эсхил считал важнейшимподвигом и назначением своей жизни, что явствует из автоэпитафии поэта, в которойотмечена лишь его доблесть как марафонского бойца. В надгробной надписи Эсхилне упомянул о своем трагедийном творчестве, видимо считая его подчиненным иномужизненному назначению.Героическая борьба греческого народа за свою свободу и независимость и исходэтой борьбы определили в существеннейших чертах все мировоззрение и мироощущениепоэта. Глубокая убежденность Эсхила в исторической правоте дела Эллады вселилав него веру, что закон справедливости – Дике – непреложен. Непоколебимость этойверы поэта характеризует его взгляды на мир и людей, на судьбу племени, рода,семьи и отдельного человека. Все, что нарушает этот святой нравственный принцип,нечестиво и недопустимо. Нельзя преступать этот закон безнаказанно: возмездиенеизбежно, оно придет раньше или позже, но неминуемо. Участь персидских завоевателейрасширена Эсхилом до универсальной идеи кары и расплаты за допущение несправедливости.Кара постигает за зло, причиненное не только человеку, но и любому другому живомусуществу (“Агамемнон”, 49–59).В “Просительницах” Данаиды умоляют Пеласга о спасении их от насилия Египтиадов– во имя справедливости. Если царь Аргоса заступится за них, то его союзницейстанет справедливость, Дике (342). Поскольку он колеблется, то они спрашивают,почему он медлит поступить по справедливости (406): ведь Египтиады хотят попратьсправедливость (430). Хор завершает трагедию молением о торжестве справедливости:“Пусть же правый будет прав!” (1072).Справедливость, справедливость, справедливость... Можно привести еще десяткиподобных мест из трагедий Эсхила, где она утверждается как краеугольный камень,который должен лежать в основе человеческих деяний. Это – идейный лейтмотив,который проходит также и через “Персов”, через “Семеро против Фив”, через трилогию“Орестея” и через “Прометея прикованного”,– через все сохранившиеся произведениявеликого драматурга.Идея справедливости – Дике – во многом носит у Эсхила еще религиозно-мифологическийхарактер. Справедливость есть не только нравственный принцип, но и главным образомоснова миропорядка, ее залог – всемогущество богов, прежде всего – Зевса. Мойраи боги посылают человеку возмездие, подобно тому как в “Илиаде” губительныенаводнения насылает Зевс раздраженный, на тех негодуя людей, что неправыйСвои совершают на площади суд и насилия множат,Правду теснят и ничуть наказанья богов не страшатся...(XVI, 386–388) В таком понимании справедливости Эсхил вообще близок к Гомеру: не случайноразрушение Трои мыслится обоими поэтами как возмездие за преступление Париса. Правда в Приамов домКарой вошла тяжелой, – поет хор в “Жертве у гроба” (935–936).Однако содержание понятия справедливости у Гомера и у Эсхила далеко не идентичны.Понимание справедливости у Гомера зиждется еще главным образом на этике общинно-родовыхотношений; это понимание существенно изменяется у поэта земледельцев Гесиода,затем у Солона и других поэтов и мыслителей древности. Но именно у Эсхила справедливостьи глубокий драматизм борьбы за нее составляют весь пафос, самую душу его творчества.В процессе разрушения старых связей и становления нового, демократическогогорода-государства – полиса – в значительной мере возросло самосознание отдельногочеловека, происходит кристаллизация личности. Период становления афинской демократиии ее расцвета нередко – и вполне справедливо – характеризуют как момент равновесиямежду личностью и обществом – городской общиной, неотъемлемой частью которойличность ощущает себя и вне которой не может себя выявить. И если процесс формированияличности оказался решающим для всей драматургии Эсхила, впервые наделившегосвоих героев яркими индивидуальными чертами (подробнее мы будем говорить обэтом дальше), то для его этики это равновесие приобрело значение идеальной нормы.Основной причиной нарушений справедливости для Эсхила является “hybris” –высокомерие, заносчивость, презрительная гордыня. Расплата за “hybris” – основаэтической философии Эсхила. Данаиды умоляют Пеласга спасти их от надменных Египтиадов,носителей произвола и насилия. Отбиваясь от их дерзкого посланца, они неоднократноклеймят посягательства преследователей как “hybris” (“Просительницы”, 817, 845,880 и др.). Тень Дария предсказывает поражение персидского войска за “hybris”,за дерзость похода на землю эллинов: Карает за гордыню карой грозною Судья крутого нрава, беспощадный Зевс.(“Персы”, 827–828) Крах нашествия персов и гибель многих из них должны послужить уроком в грядущем,чтобы не допускали больше подобной дерзости, не проявляли губительной “hybris”(там же, 818–821).Одно своеволие, одна наглость влечет за собою другие, одна “hybris” порождаетдругую,–поет хор в “Агамемноне” (760 и сл.). Много аналогичных осуждений дерзкогосвоеволия и в других трагедиях. Эсхил здесь мыслит так же, как его старший современник,философ Гераклит: “Высокомерное своеволие (hybris) следует тушить скорее, чемпожар” (фрагмент 43).Дерзкое своеволие и безрассудность ведут к трагическим последствиям. Свершившийзло должен получить возмездие, пострадать: Горе преступнику.Вот где правда.(“Агамемнон”, 1563) И страдания служат человеку по-своему, образумляя и умудряя его: Через муки, через боль Зевс ведет люден к уму,К разумению ведет.(“Агамемнон”, 186–188) Итак, началом, удерживающим человека от “hybris”, является не только и нестолько страх наказания, сколько разум. А сама “hybris” часто является плодомнеразумия. Так, злополучный поход персов – не только наущение “hybris”, но ибезрассудства мифической Аты, помрачившей разум персидского царя. Тень Дарияговорит о болезни, потемнившей рассудок его сына, который предпринял это нашествиена Элладу. Преступления совершаются в роду Атридов из-за ослепления ума (“Агамемнон”,1192); из-за деяний, противных рассудку, совершаются страшные преступления вроду Лаия.Осуждая безрассудство как причину многих бед и зол, Эсхил приходит к выводу,что разум, мысль есть величайшее благо, данное людям Прометеем. Ум и сметливостьЯ в них, дотоле глупых, пробудить посмел, – рассказывает прикованный титан Океанидам (“Прометей прикованный”, 443–444).И – опять – великий драматург перекликается с великим философом. “Мышление –великое достоинство”, “Мудрость заключается только в одном: признать разум както, что управляет всеми при помощи всего”,– читаем мы у Гераклита (фрагменты112 и 41).Эта перекличка не случайна. Высокая оценка мысли, “логоса”, вывела греческуюфилософию из лона религиозно-мифологического мышления, послужила орудием однойиз величайших революции в истории человеческого разума. С. тех пор стремлениепостроить нравственность на рациональной основе становится ведущей тенденциейгреческой философии. И не одной философии – это доказывают трагедии Эсхила,не только свидетеля, но и участника названного великого переворота.2 Эсхил был поэтом огромной, почти невероятной творческой энергии. Об этом говоритуже одно количество созданных им драматических произведений – чуть ли не девяносто.А ведь в его время создать драму означало не только написать ее, по и довестидо зрителя, взять на себя всю постановку – с обучением .хора пению и ритмическомуисполнению стихотворного текста, с подготовкой актеров и сцены. Но дело, конечно,не в количестве.До Эсхила была, по сути, не драма, а нечто подобное оратории, значительнуючасть которой составляли ритуального происхождения славословия и плачи (“треносы”).При имевшемся единственном актере сюжетное действие еще не достигло достаточногоразвития. Оно получило надлежащее место лишь тогда, когда Эсхил ввел второгоактера. Обладая фантазией истинного поэтического гения и философской глубинойпостижения конфликтов, Эсхил, хотя и не был первым драматургом, явился “отцомтрагедии”. До нас не дошли произведения его предшественников – Теспида, Херила,Пратина, Фриниха, а среди сохранившихся семи трагедий Эсхила нет ни одной, котораяотносилась бы к начальному или совсем раннему периоду его творчества,– так чтопроследить становление драмы невозможно. Некоторое представление об этом мыможем себе составить по тому, как постепенно преодолевается Эсхилом та ведущаяроль, которую все еще играет в некоторых произведениях поэта хор, его сплошныетреносы и торжественные песнопения.В “Просительницах” партии хора еще занимают три пятых текста. Связь с “ораторией”здесь еще налицо. И все же это подлинная трагедия. Она является первой частьютетралогии о Данаидах – остальные две трагедии (“Египтяне” и “Данаиды”) и сатировскаядрама “Амимона” не сохранились.Говоря об этом древнейшем из дошедших до нас драматических воплощений мифа,мы прежде всего сталкиваемся с вопросом: почему старинное сказание, до Эсхилауже претворенное в эпосе (“Данаида”) и в трагедиях Фриниха, привлекло его внимание?Миф о судьбе пятидесяти дочерей Даная, которые бежали от двоюродных братьев– от сыновей Египта, навязывавших им узы брака, отражает социальный сдвиг большогоисторического значения – изживание кровнородственной семьи. Возможно, что вмифе нашла отклик борьба за материнское право. Но в эпоху Эсхила эти вопросыдавно уже утратили свою общественную важность и практически, жизненно, никогоне волновали. И если поэт обратился к сказанию о Данаидах, то тут послужилиимпульсами возможные соответствия, возможные аналогии мифа и современной поэтудействительности, возможность разработать на старом сюжете новые, общественноактуальные темы, проблемы, идеи.Среди последних одной из наиболее волновавших тогда греческий мир была идеяборьбы против персидских завоевателей. И вот, думается, что мы здесь впервыевидим, как миф драматизируется под углом зрения современности. Ведь Данаиды– правнучки аргивянки Ио, к которой воспылал страстью Зевс и которая, гонимаяГерой, очутилась за пределами Греции – в Ливии. Спасаясь от преследования двоюродныхбратьев, Египтиадов, дочери Даная ищут убежище в Аргосе – родной земле своейпрабабки. Их надежда найти тут защиту, значит, “исторически” оправдана. Древнеепредание сразу поворачивается, таким образом, к современности, к вопросу о поддержкеафинянами ионийских греков, обратившихся к ним за помощью в борьбе против персидскоговладычества.Однако вопрос о воине с персами стоял не только перед Афинами, но и переддругими греческими полисами. Были, как известно, и такие города, которые ориентировалисьна Персию или, опасаясь исхода войны с могущественной азиатской державой, колебались.Одним из таких городов был Аргос, и не случайно Эсхил выбрал для трагедии, созданнойв период войны, мифическое событие, действие которого происходит в этом полисе.Новая интерпретация сюжета имела своей задачей убедить и афинян, и других эллинов,в особенности аргосцев, что война с персами справедлива и отвечает божественномузакону защиты молящих.Однако этой важной для Эсхила и его народа общественно-политической задачейотнюдь не исчерпывается смысл трагедии. Впервые здесь дан во всем своем трагизмеконфликт между слабыми – правыми – и сильными – носителями кривды. Старый мифприобретает новый социально-философский и этический смысл – борьбы за Дике,за справедливость. Он раскрывается из всего содержания трагедии и поведенияее персонажей и из партии хора. Впрочем, хор здесь – тоже персонаж, но персонажколлективный. Возможно, поэтому сочетание как бы безличного исполнителя песенс действующим лицом обусловило и характер этого хора-персонажа. Данаиды-жертвыпугливо дрожат, узнав о приближении Египтиадов, не выказывай никакой воли ксопротивлению; Данаиды – участницы хора, глашатая идеи поэта, весьма энергичнонастаивают на оказании им защиты, угрожая Пеласгу карой богов.Их непоколебимой вере в божественную обоснованность, в справедливость своихпритязаний противопоставлен нелегкий выбор, который вынужден сделать Пеласг.Забота о благополучии народа, тревога за его судьбу – вот чем прежде всего руководитсяэтот герой. Это не родовой царь-басилевс или аристократический владыка племени,ввергающий его по своей прихоти в пучину бед, а демократический вождь свободногополиса. В ответ на просьбу Данаид, считающих его самодержцем, единовершителемдел города, Пеласг поясняет, что без воли граждан он ничего не предпримет (365–369).“Постановленье города незыблемо”,– говорит он дальше.Пеласг колеблется между состраданием к молящим о защите девушкам и опасениемза судьбу родного города, на который обрушится война, и это колебание составляетпричину душевных страданий вождя аргосцев. Узнав о родстве с просительницамии сознавая себя обязанным подать им помощь, Пеласг сразу соображает, что оначревата войной, и хочет, чтобы и они поняли эту угрозу полису, думает, как бысочетать одно с другим – защитить молящих и избежать войны: Задуматься я должен. В глубочайшиеГлубины размышленья пусть ныряльщиком Проникнет зоркий, трезвый и спокойный взгляд...Ни ввязываться в битву нам не следует,Ни выдавать вас, к очагу священномуПрипавших...Судите сами – как тут не задуматься? (407–417) Но как сочетать несочетающееся? Перед Пеласгом глубоко трагическая дилемма,и он не знает, как разрешить ее. В отличие от Эдипа, чья трагедия является следствиемнезнания, неведения, трагедия Пеласга заключается в знании. Он знает,что обязан помочь Данаидам, и знает, что своею помощью накличет войну, и отсюдаего душевные муки. Это трагедия знания – саман тяжелая, самая страшная, можетбыть. Об этом через полстолетия скажет Софокл устами слепого прорицателя Тиресия: О знанье, знанье! Тяжкая обуза,Когда во вред ты знающим дано... Вред, о котором думает Пеласг, несравненно больше, страшнее: беда обрушитсяне на него одного, а на весь полис, на весь народ. Но исходить из опасения такихпоследствий значит здесь совершить тягчайшее преступление против Дике. И Пеласгделает выбор – в пользу справедливости. Для Эсхила этот выбор, это решение соблюстиДике как результат победы воли и разума выше, чем традиционная, не знающая конфликтоввера Данаид в божественный закон. Тем более что для Пеласга осознание священногодолга означает его исполнение: защищая Данаид, Пеласг во второй части тетралогии,в не дошедших до нас “Египтянах”, гибнет в борьбе против насильников.3 “Персы” – средняя часть трилогии. Трагедия, которой предшествовала мифологическаяпьеса “Финей” и за которой следовала такая же драма “Главк”, построена на историческомматериале, вполне укладывавшемся в такое обрамление, поскольку и мифология трактоваласькак “история”. Незадолго до постановки “Персов” (472 г. до н.э.) Фриних показалсвою, до нас не дошедшую, трагедию “Финикиянки” (476 г. до н.э.), посвященнуютой же теме – нашествию персов и их поражению в морском сражении у Саламина.Ее хор, видимо, составляли матери и жены финикийских моряков, отправленных персамив поход на Элладу, и их треносы оплакивали горестный исход сражения, тем самымкосвенно прославляя доблесть победителей и их вдохновителя – Фемистокла.У Эсхила хор состоит из персидских старейшин, треносы которых тоже составляютзначительную часть трагедии – около половины ее. Именно здесь – как и в большоммонологе Дария – выражена этико-философская и патриотическая тенденция трагедии.В начале драмы, в ее величаво-торжественном пароде, лирически выраженное смутноеопасение надвигающейся катастрофы чередуется с эпическим и одическим восхвалениемперсидских полчищ и их военачальников во главе с “царем царей” Ксерксом. Ноуже конец этого первого выступления хора, его эпод, звучит печальным аккордом:Ата обольстила и ослепила главаря похода, и это приведет к беде. Затем, послерассказа вестника о полном поражении, после печального предсказания тени Дарияи, наконец, когда появляется жалкий Ксеркс, хор будет в горьких треносах изливатьсвою скорбь о потере Персией былой мощи, славы и величия, о гибели поименноназванных военачальников и множества участников похода, потопленных в море исраженных копьями эллинов.Так, возвеличивая и оплакивая побежденного врага, хор подчеркивает величиесамой победы и прославляет победителей. Лирическая патетика плачей хора звучаладля слуха афинян гимнической радостью славословия.Но, наряду с этой лирической функцией, хор выступает и как своего рода “резонер”– прямой выразитель идеи автора. Устами хора высказывается основная мысль поэта,гордого демократической свободой эллинов, противопоставленной рабской зависимостиперсов от власти деспотического царя. На вопрос царицы, кто является самодержцему афинян, хор отвечает: Никому они не служат, не подвластны никому.(242) Наконец устами тех же персидских старейшин Эсхил выражает свое сознание неизбежностисправедливого возмездия, “Отплаты злом за зло от зла...” Еще более откровенно взгляды самого Эсхила высказаны в речи Дария. Он осуждаетпоход сына как безумие, на которое его толкнула надменная дерзость, “hybris”,и предвещает, что вслед за разгромом у Саламина последует еще поражение у Платей.Все это – кара за нечестивые деяния, свершенные персами в Элладе.Религиозно-нравственный взгляд Эсхила здесь дополняется историко-философскими политическим: по мифу, Азия и Европа, так сказать, континентально родственны,но Персия и Эллада размежеваны: первая – владычица суши, вторая – моря. Ксеркс,перейдя через Геллеспонт, эту историческую границу нарушил, за что персы и поплатились.В борьбе между сторонниками продолжения войны, возглавляемыми Фемистоклом, иих противниками, во главе с Аристидом, Эсхил, видимо, был на стороне последних,и отсюда проповедь мира в пророчестве Дария.Наряду с лирическими партиями хора и героев, наряду с прямым провозглашениемсо сцены своих идеи, Эсхил для прославления победы родных Афин прибегает и ксредству, заимствованному из арсенала эпоса. Мы имеем в виду рассказ вестникао самой Саламинской битве. Сплавив все эти разнородные элементы в неразрывноехудожественное единство, Эсхил создал нерукотворный поэтический памятник справедливойвойне народа за свою независимость, мощный гимн патриотизму, мужеству, доблестии свободолюбию. Он философски осмыслил разгром врага как исторически неизбежноевозмездие и как грозное предостережение и урок завоевателям грядущих веков,вплоть до нашего времени. В этом – всемирное значение трагедии Эсхила, национально-эллинскийи общечеловеческий пафос ее. Она имела и сохраняет великий воспитательный смысл. Я трагедию “Персы” поставил тогда, чтобы вложить в вас стремленье к победе,К превосходству великую волю вдохнуть. Я одел ее в блеск и величье, – говорит Эсхил в “Лягушках” Аристофана. Поэт обращается к своим соплеменникам,но не только к ним.Несмотря па отсутствие и пьесе конфликта между личностями, в пей все же сказываетсястремление драматурга к созданию индивидуализированных характеров. Даже в речаххора персидских старейшин иногда чувствуется характер восточных царедворцев– кичливых и осторожных, льстивых и проницательных. Тем более относится эток Атоссе. Нам представляется необоснованной распространенная характеристикаАтоссы как “просто царицы”, и ничего больше. Ее образ имеет некоторые индивидуальныечерты и по-своему интересен. Он создан вовсе не так уж просто и однолинейно.Уже первое обращение царственной вдовы к хору старейшин, в котором выраженаее озабоченность судьбою богатого достояния, собранного Дарием, содержит и материнскуютревогу за сына, Ксеркса. Она видит тяжелые сны, в которых параболически отражаютсяее раздумья об отношениях Эллады с Персией и ее опасения за судьбу сына. В тоже время царское величие и мудрая осторожность не позволяют Атоссе выдаватьсвое опасение за прочность престола Ксеркса. Царица владеет собою и взвешиваеткаждое свое слово. После сообщения вестника о том, что персидское войско пошлоко дну, она, сраженная этой вестью, проявляет стойкость духа и настаивает, чтобыон рассказал все до конца. Однако опять, владея собою и взвешивая каждое слово,о сыне не спрашивает. И только когда вестник сообщает, что Ксеркс жив, она неможет сдержать радости.Узнав о судьбе персидского воинства, оплакав его гибель, Атосса, по советустарейшин, решает принести жертву на могиле мужа и расспросить его о грядущем.Однако, действуя как царица, она тревожится о сыне как мать. Выслушав речь вызванногоиз могилы Дария, осуждающего Ксеркса за безрассудный поход, царица стараетсясмягчить вину сына. Так вырисовывается перед нами вовсе не примитивный образцарственной матери, глубоко переживающей, но обнаруживающей свое душевное состояниесдержанно, любящей и заботливой, стойкой и мудрой.Патетика треносов, раскрывающих всю бездну страдании, в которую ввергло персовбезумие царя, потрясающий рассказ вестника, характеризующий героический подвиггреческого народа, монументальность образов, глубокая нравственная и историческаяфилософичность трагедии в некоторой мере компенсируют нам почти полное отсутствиев ней драматического конфликта и действия. Вместе с тем “Персы” свидетельствуюто напряженных усилиях, о стремлении Эсхила к созданию индивидуализированногохарактера. Но достигает он этого лишь в другой трагедии, – в образе Этеокла.“Семеро против Фив”, в которых он является центральным действующим лицом,– заключительная часть трилогии, поставленной в 467 году до н.э. Трагедии предшествовалидо нас не дошедшие “Лаий” и “Эдип”.Миф о гибели проклятого Лаия и его потомков нашел свою поэтическую обработкув несохранившемся эпосе “Фивиада”. Из двух сыновей Эдипа, ослепившего себя ипокинувшего Фивы после того, как открылось, что он убил отца, Лаия, и был мужемсвоей матери, правит один Этеокл. Лишенный власти, брат его Полиник набираетв Аргосе рать и в числе семи ее вождей идет войной на родной город. Трагедияпосвящена этому походу и его роковым последствиям.Какие соответствия между реальной обстановкой в Элладе и мифическим положениемв эпических Фивах могли послужить импульсом для обращения Эсхила к данному сюжету?Борьба за власть внутри полисов с привлечением внешней военной силы и дажес предательской опорой на враждебную страну, на Персию, была нередким явлением.Например, область Фив – Беотия, а также Фессалия были одно время союзницамииноземцев. Когда персы высадились в Марафонской бухте, сын Писистрата Гиппийприсоединился к их военачальнику Мардонию, надеясь вновь стать властителем Афин.Спартанский вождь Павсаний налаживал какие-то связи с Ксерксом, надеясь с егопомощью восстановить свою потерянную власть. Изгнанный Фемистокл, живя в Аргосе,строил козни против правителя Афин Кимона и, преследуемый, нашел убежище в Персии...Брат самосского правителя Поликрата, изгнанный тираном из отечества, вернулсяна остров с помощью персов.Тема интервенции была весьма актуальной и в западных греческих полисах.Тиран Сиракуз Гиерон, к которому незадолго до постановки “Семерых” Эсхил приезжал,враждовал со своим претендовавшим на власть младшим братом Полизелом. Последнийбежал в Акрагант и, получив здесь поддержку, вступил в кровопролитную войнус Гиероном. Возможно, что именно это положение в Сицилии, с которой поэт былсвязан, где ставил некоторые свои пьесы и где окончил жизнь, и послужило непосредственнымтолчком к созданию трагедии.В отличие от “Просительниц” и “Персов”, она начинается с пролога, в которомсразу выступает главное действующее лицо – Этеокл. Хор, партии которого здесьтоже занимают около половины произведения, состоит, как и в первой трагедии,из девушек. Но роль его значительно более проста и однопланова: фиванки тольковыражают свои ужас перед надвигающейся смертельной опасностью, причитают о судьбеженщин, которых ждет позор и неволя, и молятся богам о спасении Фив. Эсхил,переживший разгром и разорение Афин, передал в воплях и причитаниях хора всюглубину страданий, причиняемых завоевателями. Так мог выразить свою боль заистерзанную отчизну не каждый, пусть и гениальный, поэт, а лишь тот, кто сампрошел через бездну мук. Что в основе скорбного, напряженного звучания треносовв “Семерых” лежат не изгладившиеся еще воспоминания о нашествии персов, видно,между прочим, и из того, что идущая на Фивы вражеская рать представляется хоруиноязычной. Да и вождь фиванцев молит богов, чтобы они не впрягли свободнуюстрану и город в ярмо рабства,– здесь тоже слышится отзвук борьбы за независимостьот азиатского врага.Подлинным главным лицом трагедии предстает Этеокл. Из того, как он реагируетна плач хора и на донесения лазутчика, из речей и действий Эдипова сына вырисовываетсямогучий характер героя. Очертания этого характера видны уже с первого появленияЭтеокла в прологе, где он обращается к своим соотечественникам – фиванцам спризывом стать на защиту отчизны. Перед нами мужественный полководец, но и этотсуровый воин для родины находит нежнейшие слова. И он требует, чтобы уплатилисвой долг все вскормленные ею, включая самых юных и самых дряхлых. Этеокл исполненвысокого сознания своей ответственности за ее судьбу, великой преданности ей,непреклонной воли и решимости отстоять ее.Но вместе с тем Этеокл оказывается вовлеченным в сложный нравственный конфликт.В своем споре за власть над Фивами с братом Полиником Этеокл сам не свободенот вины: ведь Это он изгнал брата из родного города... Оба сына Эдипа претендуютна то, что Дике на их стороне: недаром на символическом изображении, украшающемщит Полиника, именно эта богиня вводит изгнанника в Фивы. Этеокл категорическиотвергает притязания брата на правоту: Не думаю, чтоб ныне, край губя родной,В богине Правды он нашел помощницу...(668–669) Но, может быть, не виноваты оба брата? Ведь над обоими в равной мере тяготеетпроклятье Эдипа, оба принадлежат к проклятому роду Лаия, родившего сына вопрекиясно высказанной устами оракула воле судьбы? Может быть, с точки зрения поэта,фатальная предопределенность и распри братьев, и предстоящей их гибели снимаетсобственно нравственную проблему – проблему вины и ответственности?Тема родового проклятья с настойчивой силой звучит и в песнях хора, и в речахЭтеокла, сознающего неизбежность собственной гибели. Но тема эта не снимаетнравственного конфликта, а, наоборот, оттеняет его глубину. Даже перед лицомнеизбежности каждый из братьев делает выбор, проявив свободу воли. Но выборПолиника – неправый выбор, поскольку он, изгнанник, посягает на свободу и благополучиеродины. Этеокл, столь же виновный и столь же невинный, как и брат, выступаетмужественным защитником родного города и гибнет как доблестный гражданин. Итак,высшим критерием справедливости вновь провозглашается благо родины. Потому взаключительной песне хор признает, что и Правда, и ее высший блюститель Зевс,и все боги были с Этеоклом: Мы же с этим пойдем, как велит народ,Как священная требует Правда,Ибо вместе с богами и Зевсом самимСпас он город...(1073–1075) Вместе с тем, противопоставив свой свободный и справедливый выбор слепой властирока, Этеокл утверждает себя как личность. Именно поэтому мы вправе говорить,что в “Семерых против Фив” Эсхил впервые решил проблему индивидуального героическогохарактера. И вместе с тем он создал столь же патриотическую драму, как и “Персы”.Недаром в уже цитированных “Лягушках” Аристофана Эсхил так характеризует своютрагедию “Семеро против Фив”: Создал драму я, полную духа войны...Кто увидит ее, тот по львиной душе затоскует и сердце отважном.5 “Семеро против Фив” – гениальный осколок потерянного монументального целого,драматической трилогии. Единственный полный образец таковой среди сохранившихсятворений Эсхила, а также н наследии двух других великих трагиков – Софокла иЕврипида, это – “Орестея”. Она поставлена за два года до смерти ее создателя(в 458 г. до н.э.).В цикле мифов о Пелопидах, заключительное звено которого нашло драматическуюобработку в этой трилогии, тоже играет важную роль мотив борьбы за власть. ПрадедОреста Пелоп, чтобы не отдать Миртилу обещанную ему половину царства, сбросилего со скалы в море. Сын Пелопа, дед Ореста, микенский царь Атрей изгнал изстраны своего брата Фиеста, пытавшегося захватить власть. Сын Фиеста Эгист убилАтреева сына Агамемнона. Давняя вражда и месть за свершенные во имя власти преступленияотпрысков Пелопа продолжаются н завершаются его правнуком, Орестом. Последний,сын Агамемнона, мстит за отца: он убивает воцарившегося Эгиста и свою мать Клитемнестру,связавшуюся с этим врагом.В “Агамемноне” древний мотив кровавой мести переплетается с современным Эсхилуобщественным опасением новой тирании. Убийство Агамемнона, о котором хор узнаетиз криков убиваемого, сразу вызывает у старцев такое опасение:“Над городом нависло самовластие”,– говорит один из них. “Достойней смерть,чем иго самовластия”,– решительно заявляет другой. Затем, когда тревога старцевнаходит себе подтверждение в признании и угрозах торжествующего Эгиста, предводительхора убеждается: Так, значит, стать решил тираном Аргоса... (1633) Отомстив за отца, Орест сознает, что поступил справедливо, согласно с велениемАполлона, но чувствует себя глубоко несчастным и обреченным на вечный позориз-за убийства своей матери. В “Жертве у гроба” (“Хоэфорах”) предводительницахора его вразумляет, что, отсекши голову двум драконам, он тем самым добыл городуаргосцев свободу (1044–1045), то есть спас его от тирании. Наконец, в “Эвменидах”,заключая судебное разбирательство свершенного Орестом убийства, Афина провозглашаетустав опекаемого ею полиса: Пускай безвластья избегают гражданеИ самовластья. (699–700) Таким образом, антитираническая идеи проходит через вето трилогию.Однако мифологический сюжет, на котором трилогия построена, посвящен кровавымрасплатам за кровавые преступления. На материале этого сюжета Эсхил еще и ещераз утверждает свою философскую веру в справедливое возмездие, в Дике. Можнопривести десятки выдержек из “Орестеи”, характеризующих непоколебимость и универсальностьэтого воззрения поэта. Но возмездие убийством вместе с тем является новым преступлением,за которым неизбежно следует новое возмездие, так что оно может повторятьсябесконечно, до полного истребления рода (как в фиванском сказании).В “Орестее” возникает еще новая трагическая ситуация. Убийцей Агамемнона являетсяего жена Клитемнестра (в “Одиссее” при соучастии Клитемнестры убийство свершаетЭгист), и мститель – Орест – должен убить и убивает свою мать. За это тягчайшеепреступление его преследуют богини возмездия Эринии. Убийство, свершенное Клитемнестрой,они столь тяжким преступлением не считают, так как кровь Агамемнона для нее– не родная: Она убила мужа. Муж – чужая кровь. (607) Выяснению вопроса о вине Ореста и его преследовании Эриниями посвящена всязаключительная часть трилогии. Выступающие в защиту Ореста Аполлон и Афина считают,что его следует оправдать, так как род идет по отцу, и что, отомстив за убийствородителя, он поступил так, как этого требует кровный долг сына. Несомненно,что в этом мифе о споре богов нашла отклик историческая борьба между матриархатоми патриархатом. Но эта борьба принадлежала незапамятным временам, и вряд лиона Эсхила волновала сама по себе. Поэта занимала не далекая старина, а современность,для которой и привлечено древнее сказание. Это явствует из финала трилогии.Конфликт разрешается учреждением высшего афинского судилища, ареопага. Вопрособ ареопаге, долгое время бывшем главной опорой власти старой земельной аристократии,стоял в период создания “Орестеи” чрезвычайно остро. За четыре года до ее постановкидемократическая реформа Эфиальта отняла у старинного судилища все права, кромеправа разбирать дела о предумышленном убийстве.Ученые немало спорили и продолжают спорить: звучит ли в монологе Афины, учреждающейареопаг, осуждение реформы? Ведь Эсхил прославляет ареопаг как “спасительныйоплот стране и городу”, который ...внушает гражданамПочтение и родственный почтениюСтрах пред виною.(694–696) По-видимому, ответить на этот вопрос однозначно нет возможности. Но свои политическиевоззрения Эсхил высказал в трилогии достаточно полно, хотя и обобщенно. Мы ужеговорили об антитиранических мотивах в первых двух трагедиях. В “Эвменидах”поэт говорит и о пагубности другой крайности – безвластия, ведущего к упадкублагочестия и нравов. Ни безвластья, ни бичаСтрогой власти над собойНе хвали.Богу всегда середина любезна, и меруЧтит божество.(529–533) Высокий политический пафос заключительной части трилогии в том, что в клокочущейборьбе между различными общественными лагерями Эсхил зовет к преодолению этихкрайностей, ставящих преграды процветанию полиса. ...молю о том, чтоб никогда Здесь не гремели мятежи и смуты Усобиц ненасытных . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Молю о том, чтоб гражданам на радость Согласье здесь царило, чтоб любовьИ ненависть у всех была одна.(977–988) Не только вопрос об ареопаге связан с политическими тенденциями трагедии.К этим тенденциям относится, например, обоснование тогдашних притязаний Афинна Троаду тем, что богиня родного Эсхилу полиса помогла ахейской рати овладетьИлионом (“Эвмениды”, 460–461). В клятвенном заверении Ореста, что Аргос всегдабудет верным союзником Афин (“Эвмениды”, 705 слл.), отстаивается важность совместнойборьбы этих двух демократических полисов против аристократической Спарты.Художественно первая часть трилогии “Агамемнон” – самое сильное произведениеЭсхила. Гете считал его шедевром драматического искусства. Это относится ковсей поэтике трагедии, к движению и композиции действия и, может быть, преждевсего к мастерству ваяния монументальных драматических образов.Наиболее убедительный из них – Клитемнестра. Еще до ее появления на сценемы получаем представление о ее сильном, волевом характере со слов дозорного.Это “женщина с неженскими надеждами, с душой мужской” (ст. 10–11). Из его жеглухих намеков у нас возникает смутная догадка о страшной тайне, которую онне может разгласить. Она гнездится в царском доме и, значит, касается правительницыАргоса, повелевшей дозорному денно и нощно смотреть и ожидать, когда появитсяогневая весть о взятии Трои...Но вот она появилась, и царица, величественная, сопровождаемая свитой, направляетсяк жертвенникам. Правя обряд, она сначала не удостаивает вниманием предводителяхора, интересующегося причиной совершаемых воскурении и возлияний богам. Тембольшую важность приобретает ее строго-лаконичный ответ на второй вопрос корифея,сразу не поверившего, что поход на Трою действительно завершился счастливо: Ахейцы взяли Трою – ясно сказано.(281) Предводителя хора, продолжающего допытываться, не приснилось ли ей это, неввел ли ее в заблуждение какой-нибудь слух, она так же строго обрывает, отвергаятакие допущения: сновидения она ни во что не ставит, и она не ребенок, чтобыположиться на пустую молву. Перед нами человек, мыслящий трезво, рационалистически.Далее мы увидим, что и она, Клитемнестра, будет суеверно встревожена тяжелымсновиденьем, будто родила змею, пьющую из ее груди вместе с молоком кровь. Ноэто произойдет потом, после страшного преступления, когда царицей овладеют темныепредчувствия мести сына. А здесь, в “Агамемноне”, она доверяет только вполнереальному и надежному.В уста Клитемнестры поэт вкладывает осуждение бесчеловечности к побежденным,разбоя и грабежа, допускаемых завоевателями в поверженном городе. Но, говоряо божьей каре за нечестье, Клитемнестра в ней лично заинтересована: быть может,расплата постигнет и вождя ахейцев и он не вернется?.. Свою надежду царица,разумеется, не высказывает. Свои истинные желания и соображения она умеет скрывать,не обнаруживать их до поры до времени.В речи, которую она произносит, встречая вестника, это качество Клитемнестрывыражено еще более сильно. Она говорит о своей незапятнанной верности, о своейрадости по случаю возвращения мужа, которого жаждет увидеть поскорее дома. Всвязи с глухими намеками дозорного и корифея у зрителя (и читателя) здесь закрадываетсяподозрение, что это восхваления своей супружеской честности – игра, притворство,ложь.Еще больше настораживает ее речь (845–904), обращенная к старейшинам Аргосаи к Агамемнону по случаю его возвращения. Говоря о тоске женщины в отсутствиемужа, о котором идут слухи, что он не то ранен, не то погиб, Клитемнестра расписываетовладевшее ею отчаяние, которое доводило ее до попыток повеситься. Воспитаниесына в отдалении от дома она объясняет предосторожностью на случай народнойсмуты в стране,– так что пусть Агамемнон не удивляется и не усматривает здеськакой-либо хитрости. Опасаясь подозрения, она старается заранее оправдать всето, что может такое подозрение вызвать. Нагромождение лестных сравнений вернувшегосяповелителя Аргоса (с сиянием весеннего дня, со студеной водой для путника вжару и др.) чрезмерно напыщенно, приторно. Чувствуя, что пересластила, она иэти сравнения оправдывает: Я полагаю, что вполне заслуженаХвала такая...(894–895) Но выражение такого обожания царственного супруга и такой преданности емуеще не исчерпано. Оно достигает своей кульминации в приказе рабыням, чтоб выстелилиему путь во дворец пурпурными коврами. И тут впервые Клитемнестра говорит какбы двойным языком: для зрителей-слушателей ее слова имеют один смысл, для нее– совсем другой. Начинается грозная ирония: Царю дорогу проложить пурпурную!Пусть Справедливость в дом такой введет его,Какого и не чаял...(901–903) Что она имеет в виду не царский дворец, а дом Аида, выяснится потом. Двойнойсмысл имеет и цвет пурпурной дорожки: для всех непосвященных он – знак торжественныхпочестей тому, кто будет по ней ступать, для Клитемнестры – цвет крови, символубийства, к которому эта дорожка его приведет. Когда же Агамемнон от этой почестиотказывается, Клитемнестра, словно античная предтеча леди Макбет, искусно находитдоводы, чтобы его убедить. Уговорив его, успокоив, она в последний раз играетженщину, счастливую возвращением мужа.Теперь она ближе к исполнению коварного замысла, и ее обращение к богу имеет– опять – два различных смысла: О Зевс, вершитель Зевс, внемли мольбе моейИ все, что ты свершить задумал,– выполни.(964–965) Страшный смысл и скрытая ирония заключается также в ее обращении к Кассандре,чтоб зашла в дом. Среди других рабынь пленнице нужно будет окроплять жертвенникЗевса: ...Уже пред алтарем стоитОвца и ждет ножа...(1040–1041) “Нож готов” – это из последних слов, которые мы слышим от Клитемнестры досвершения ею убийства. Когда царица затем после исполнения страшного замыслаопять предстанет перед хором, она сама признается, что раньше играла, прикидывалась,чтобы скрывать свое давно выношенное решение. Теперь, подробно рассказывая,как наносила мужу смертельные удары, она, больше не лицемеря, открыто ликуети похваляется умело свершенным закланием своей жертвы. В ее циничном торжестве,в ее гордости отлично выполненным убийством есть что-то демоническое. А какяростно она защищает свою правоту, с какой силой отвергает обвинения, угрозыи проклятия хора, как умело мотивирует свое чудовищное преступление! Агамемнонзарезал ее дочь Ифигению, принес в жертву, как овцу; издеваясь над женой, наслаждалсяпод Троен дочерью жреца Хриса; делил ложе с троянской царевной, которую привездомой. За все это он должен был поплатиться. Когда хор упоминает о проклятии,которое висит над родом Атрея и осуществляется демоном мщения, Клитемнестра,чтобы совсем обезоружить своих обвинителей, признает напоминание справедливым:верно, она – только орудие этого демона, Аластора. И хор заколебался: Кто виноват, разобрать нельзя. (1560) До сих пор, опьяненная кровью, Клитемнестра неистовствовала и на угрозы старейшинотвечала, что сумеет их прибрать к рукам: для борьбы с ними у нее есть надежнаяопора – Эгист. Теперь она опять прибегает к коварному притворству. Понимая,что лучше избежать борьбы, она свою яростную перепалку с аргосцами заканчиваетпожеланием умиротворения. Она хотели бы, чтобы круг убийств замкнулся и чтобыАластор покинул ее дом. Такую же умиротворяющую, хитрую рассудительность онапроявляет, когда Эгист со своими телохранителями с одной и старейшины с другойстороны готовы броситься в схватку. Урезонивая тех и других, она прежде всегодумает о том, чтобы обеспечить себе с Эгистом власть. Для этого стоит и смолчать.Не менее последовательно и убедительно психологическое раскрытие характераКлитемнестры и в “Жертве у гроба”. Эсхил достиг в этих трагедиях величайшегомастерства в создании полнокровного характера, выявленного как в речах, таки в поворотах поведения, в действиях, психологических ходах, движениях. По сравнениюс ним характеры всех прочих действующих лиц раскрыты далеко не столь полно.Даже облик Агамемнона очерчен только контурно. Выступив лишь в одном – третьем– эписодии первой трагедии, Атрид как бы не успел целиком выявить себя. Но длярешения своей драматургической задачи Эсхилу было достаточно и небольшой ролиэтого персонажа.Во второй и заключительной частях трилогии действие сосредоточено вокруг Ореста.В первой ее части он только называется (хором) как носитель неизбежного возмездияза свершенные Клитемнестрой и Эгистом преступления, но на сцене его еще нет.Говоря о нем, хор в “Агамемноне” предваряет и драматически подготовляет события,которые произойдут в “Жертве у гроба”. Они являются осуществлением идеи справедливости,звучащей в песнях и плачах хора, в молениях Электры, в речах героя трагедии.Хотя, убивая Клитемнестру и Эгиста, Орест исполняет веление Аполлона, то естьхотя его действия мотивированы мифологически, он психологически несет на себеогромную тяжесть свершения божественной воли и его последствий. Рассказ юношио том, какими карами ему грозил Аполлон, если он не отомстит за убийство родителя,говорит о мучительных колебаниях, которые Оресту нужно было преодолеть, преждечем он решился на мщение. А к мщению его побуждали и чисто человеческие мотивы:собственное бедственное положение, невозможность примириться с властью преступнойматери и ее сообщника.Рассказ Электры, как убиица-мать похоронила царя без почестей н без плачей,без сограждан, рассказ хора о том, что прежде, чем зарыли труп, Клитемнестранадругалась над ним, изувечила, четвертовала его, усугубляют страдания Орестаи усиливают его решимость. Наконец разгаданное сновидение Клитемнестры служитОресту вещим знамением для осуществления своего кровавого долга. И все же егочеловеческая сущность восстает против матереубийства. “Пилад, как быть, чтоделать?” – спрашивает он у своего друга. Даже после ответа Пилада, обретя непреклонность,он не может мыслить себя матереубийцей. “Не я убийца. Ты сама себя убьешь”,– говорит он Клитемнестре. А после убийства он плачет о своем злосчастном подвиге,осквернившем его, морально его запятнавшем, н отправляется для очищения от винык святилищу Аполлона. От сознания этой вины Ореста не могут освободить никакиеувещания хора, разъясняющего юноше, что, сразив головы двум ехиднам, он темсамым принес свободу Аргосу. Орест весь во власти страшных видений, охваченужасом. Мифические Эринии для Эсхила во многом воплощают внутренние, душевныетерзания героя.Финал трилогии – спор богов о вине Ореста и оправдание его – переводит решениенравственного конфликта в мифологический план. Но знаменательно то, что и здесь,в речи Аполлона, решительным аргументом против традиционного доводи Эриний (Орестпролил родную кровь, Клитемнестра – кровь чужого) служит этическая оценкадвух убийств: Сравнить возможно ль смерть коварной женщины И смерть царя, принявшего от Зевса жезл?И как убит он? Не в бою, не меткоюСтрелою амазонки, а рукой жены...Я рассказал вам о бесславной гибели Достойнейшего мужа, кораблей вождя, И о жене коварной, чтоб в сердцах судей, Вершащих суд над сыном, разгорелся гнев.(627–630, 639–642) Критерием становится оценка личности и соответствия се поступков нормам Дике.Рука об руку с выделением личности как индивидуального характера, воплощенногов полнокровном художественном образе, в творчестве Эсхила идет осознание человекакак нравственного существа, противопоставляющего свою волю и ответственностьсковывающим традиционным путам. Особенную остроту и общечеловеческую значимостьэтот конфликт приобрел в “Прометее”.6 “Прометей прикованный” – может быть, величайшее создание Эсхила. За прошедшиетысячелетия ее герои не только не потерял своего монументального величия, нетолько не потускнел, а, наоборот, стал еще возвышеннее, еще озаренное. Словнокаждый век влил в него кровь своего сердца и передал ему взлет своих стремлений.Философское его содержание не только не отдалилось, а, напротив, стало болееблизким. Это содержание неотделимо от живой личности и характера героя, хотяон, как и все прочие действующие лица трагедии (за исключением Ио), – божество,и вся она, по определению Аристотеля, является фантастической. Титаническомупоэту понадобился персонаж – титан, словно человеку был бы не по плечу стольграндиозный конфликт. Существеннейшее значение приобретает в трагедии мотивировкапоступков Прометея, противопоставившего свою волю воле а. Здесь решается судьбане отдельных лиц или группы их (как в “Просительницах”), не судьба того илииного народа (как в “Персах”), не доля города (как в “Семерых против Фив”) илирода (как в “Орестее”), а участь всего человечества. Самодержец мира, Зевс,обрек его на гибель. И ни один из олимпийцев не пожалел род людской, никто,кроме Прометея. 3а свою жалость и безмерную любовь к людям он, по велению Зевса,и прикован к утесу, обречен на тяжкие и долгие муки.Множество благ даровал Прометей людям. Важнейшее из них – то, которое предотвратилогибель людского рода, дарование огня. За этот дар человечеству Прометей и наказан.Титан-прозорливец заранее знал, что ему за это уготовано, так что он пошел насамопожертвование сознательно. Но его деяния ни исчерпываются только тем, чтоон похитил для людей огонь. Перечень его свершений – это целый свод древнейкультуры и цивилизации: мышление, память, счет, письменность, приручение животных,домостроение и кораблестроение, добывание руд и металлов, различение по движениюзвезд примет времени, изготовление лекарств и врачевание – все это дары Прометея. Короче говоря, одну ты истинуЗапомни: все искусства – Прометеев дар. (505–506) Пафос прославления поднимающегося, побеждающего природу человечества тесносплетается с пафосом утверждающей себя личности. Это сочетание сделало Прометея– для последующих поколений – гигантским символическим обобщением, философскиолицетворяющим дерзновенное упорство свободного творческого духа, смелую созидательнуюмысль человечества, скованную, но неукротимую мощь гения прогресса, сделалотитана, по словам Маркса, “самым благородным святым и мучеником в философскомкалендаре”.Вместе с тем Прометей наделен типичными качествами и даже некоторыми индивидуальнымиособенностями могучей в своем борении и страдании личности. Уже в самом началетрагедии, в прологе ее, проявляется характер распятого титана. Он умеет переноситьмуки, гордо терпеть, не роняя своего достоинства. Как бы стиснув зубы, Прометеймолчит, чтобы не радовать своих палачей, слуг своего врага. Лишь оставшись один,он может больше не сдерживать своих стенании, оглашая ими пустынную дебрь накрайнем пределе Земли. Услышав шум крыльев в эфире, он ужасается, не летит ликто, чтобы посмотреть на его казнь. Титану по-человечески не безразлично, ктои зачем посетит его в несчастье. По-человечески он опасается злорадства недругов.И по-человечески он питает надежду, что когда-нибудь врагу придется к нему обратитьсяза помощью или спасительным советом, но тогда он, Прометей, будет неумолим,будет торжествовать над своим мучителем.Надежда прикованного титана зиждется на даре пророческого предвидения, полученномим от матери, Фемиды. Он знает то, что является для Зевса тайной, и от ее открытияили сохранения зависит вековечность или свержение власти Кронида. Само его имяозначает “Промыслитель”, заранее думающий о том, что произойдет, что неминуемо.Но эта прозорливость позволила ему провидеть и свои муки. Сознательность, скакой Прометей принял казнь во имя человечества, еще более облагораживает ивозвышает его образ. Здесь Эсхил с особенной силой провозгласил идею свободного,основанного на разуме выбора, столь важную для его этики.В “Прометее прикованном” Эсхил особенно широко пользуется приемом контраста.Черты непреклонного характера Прометея еще резче обозначаются из сопоставленияс женственной мягкостью до конца ему верных Океанид, с трусливой философиейпокорного благополучия, декларируемой их родителем, с пугливостью и загнанностьюжертвы Зевса Ио, с рабским выслуживанием перед громовержцем его вестника – Гермеса,с деспотической жестокостью и враждебностью к человечеству самого властителяОлимпа (хотя на сцене Зевс как действующее лицо не выступает).Такие качества Зевса совершенно не согласуются с его возвышенным образом вовсех прочих трагедиях Эсхила, где он является воплощением миропорядка, заступникоммолящих о защите, блюстителем справедливости. Возможно, что в недошедших частяхтрилогии характеристика Зевса, данная в “Прометее прикованном”, меняется илидаже снимается. Из их незначительных отрывков это изменение можно себе представитькрайне смутно. Столь же трудно себе представить, как дальше снимается гордоебогоборчество титана и как происходит его предполагаемое примирение с Кронидом.Возможно, что в “Прометее освобожденном” орел, терзающий печень прикованноготитана, пронзен стрелой потомка Ио Геракла и что Прометей, открыв тайну смягченномуЗевсу, раскован по его велению. Восторжествовала божественная справедливость,Дике, и в “Прометее огненосном” титан, пострадавший за искру, спасенную длялюдей в полом тростнике, возвеличен установлением в его честь культа и праздникасвященного пламени с факельным бегом. Но независимо от вероятности того илииного варианта такой гипотезы, объективный смысл великого образа, созданногоЭсхилом, определился навеки. Прометей стал бессмертным символом человечества,освобождающегося от своего бессилия перед тайнами природы, символом всеоткрывающегопознания, всепостигающей мысли, культуры и цивилизации, символом одоления всехбогов, небесных и земных, – для блага, для счастья людей. И таким он вошел впосвященные ему произведения Гете, Байрона, Шелли, и поэму “Кавказ” Шевченкои в произведения других мировых поэтов. |
