Проблема родства между большими языковыми семьями

Н.С. Трубецкой

МЫСЛИ ОБ ИНДОЕВРОПЕЙСКОЙ ПРОБЛЕМЕ [1]

(Трубецкой Н.С. Избранные труды по филологии. - М., 1987. - С. 44-59)

Индоевропейцы - это люди, родной язык которых принадлежит к индоевропейскойсемье языков. Из этого с научной точки зрения единственно возможного определениявытекает, что понятие "индоевропейцы" является чисто лингвистическим,- в такой же мере, как понятия "синтаксис", "родительный падеж"или "ударение". Существуют индоевропейские языки и существуют народы,говорящие на этих языках. Единственным признаком, общим всем этим народам, являетсяпринадлежность их языков к индоевропейской семье языков.

В настоящее время существует много индоевропейских языков и народов. Оглядываясьназад, в историческое прошлое, мы замечаем, что так было и раньше, наскольконаш взор проникает в глубь веков. Кроме предков современных индоевропейскихязыков, в древности существовал еще целый ряд других индоевропейских языков,которые вымерли, не оставив потомства. Предполагают, что в какие-то чрезвычайноотдаленные времена существовал один-единственный индоевропейский язык, так называемыйиндоевропейский праязык, из которого будто бы развились все исторически засвидетельствованныеиндоевропейские языки. Предположение это противоречит тому факту, что, насколькомы можем проникнуть в глубь веков, мы всегда находим в древности множество индоевропейскихязыков. Правда, предположение о едином индоевропейском языке нельзя признатьсовсем невозможным. Однако оно отнюдь не является безусловно необходимым, ибез него прекрасно можно обойтись.

Понятие "языкового семейства" отнюдь не предполагает общего происхожденияряда языков от одного и того же праязыка. Под "языковым семейством"разумеется группа языков, которые, кроме ряда общих черт языкового строя, представляютсобой также еще ряд общих "материальных совпадений", то есть группаязыков, в которых значительная часть грамматических и словарных элементов представляетзакономерные звуковые соответствия. Но для объяснения закономерности звуковыхсоответствий вовсе не надо прибегать к предположению общего происхождения языковданной группы, так как такая закономерность существует и при массовых заимствованияходним неродственным языком у другого. Так, например, в древнейших заимствованияхзападнофинских языков из (восточно-) славянского славянские звонкие взрывныеб, д, г между гласными закономерно передаются финскимиглухими п, т, к, славянские глухие взрывные п, т,к - финскими долгими (двойными) глухими пп, тт, кк,славянское ь - финским i, славянское ъ - финским u(но в конце слова после славянских глухих согласных - финским i), славянскоео - финским а, славянское у - финским ä и т.д.Совпадение в рудиментарных элементах словаря и морфологии тоже не является доказательствомпроисхождения из общего праязыка, ибо в принципе все элементы языка подверженызаимствованию, а на низких ступенях развития рудиментарные элементы словаряособенно часто переходят из одного языка в другой. В свое время Пауль Кречмер(в своей "Einleitung in die Geschichte der griechischen Sprache")вполне основательно утверждал, что между понятиями родства и заимствования слингвистической точки зрения существует только хронологическое различие. Слова,проникшие из одного индоевропейского языка в другой после известного языковогоизменения, мы узнаем как заимствованные, потому что закономерность звуковыхсоответствий оказывается нарушенной. Например, славянское тынъ явно заимствованоиз германского tunas (нем. Zaun, англ. town), так как в "исконно-родственных"словах германскому t (нем. z, англ. t) должно соответствовать славянское d(ср., например, нем. zwei, англ. two - слав. дъве, дъва; нем.zu, англ. to - слав. до; нем. zwingen - слав. двигати; англ. tear,нем. zerren - слав. дьрати, дира; нем. zergen - слав. дергатьи т.д.). Здесь мы узнаем о том, что слово заимствовано, только потому, что заимствованиепроизошло уже после изменения d в t на германской почве: если бы заимствованиепроизошло до этого изменения, по-славянски получилось бы не тынъ, а дынъ,которые мы должны были бы считать "исконно-родственным" нем. Zaunи англ. town. Весьма возможно, например, что германское слово, послужившееисточником для славянского языка, само было заимствовано из кельтского (ср.галльск. dunum в названиях укрепленных городов, вроде Neviodunum, Mellodunum,Eburodunum, Uxellodunum и т.д.). Но поскольку это заимствование произошло ещедо перехода d в t на германской почве, германское tunas (нем. Zaun, англ. town)ничем не проявляет своего кельтского происхождения и должно рассматриватьсякак "исконно-родственное" с кельским dunum. Строго говоря, "индоевропейскомупраязыку" приписываются все языковые (словарные и грамматические) элементы,которые встречаются в нескольких индоевропейских ветвях и не заключают в себеникаких указаний на направление, в котором они заимствовались одним языком удругого. Точно так же обстоит дело и в других языковых семействах.

Таким образом, нет, собственно, никакого основания, заставляющего предполагатьединый индоевропейский праязык, из которого якобы развились все индоевропейскиеязыки. С таким же основанием можно предполагать и обратную картину развития,то есть предполагать, что предки индоевропейских ветвей первоначально были непохожидруг на друга и только с течением времени благодаря постоянному контакту, взаимнымвлияниям и заимствованиям значительно сблизились друг с другом, однако без того,чтобы вполне совпасть друг с другом. История языков знает и дивергентное и конвергентноеразвитие. Порою бывает даже трудно провести грань между этими двумя видами развития.Романские языки, несомненно, все восходят к одному латинскому (вульгарнолатинскому)языку. Но эпохе усвоения вульгарнолатинского языка иберами, галлами, лигурами,этрусками, венетами, даками и т.д., несомненно, предшествовал период приспособленияязыков всех этих племен к латинскому языку, период, когда все эти языки насыщалисьсловарными заимствованиями из латинского и видоизменяли свою грамматику и синтаксисв направлении, сходном с латинским. И не подлежит сомнению, что и сам латинскийязык именно в этот же период переживал сильнейшие изменения, вызванные процессомвстречного приспособления к варварской речи. А в результате, когда варварскиеязыки в разных частях бывшей Римской Империи исчезли, уступив место латинскому,этот латинский язык в каждой провинции оказался несколько иным, так что полногоязыкового единства, собственно, так и не получилось. После же вытеснения варварскихязыков латинским провинциальные разновидности этого языка стали развиватьсяв разных направлениях и в конце концов породили современные романские языки,настолько отличающиеся друг от друга, что представители двух разных романскихязыков (а зачастую и двух говоров одного и того же романского языка) уже непонимают друг друга. В то же время в целом ряде частностей те же романские языки(особенно языки литературные) представляют и в дальнейшей своей истории тенденциюк взаимному сближению. Таким образом, здесь конвергенция и дивергенция с самогоначала переплетаются друг с другом.

Романские языки являются одним из примеров развития семейства языков из "праязыка".Пример этот не вполне удачен потому, что "праязыком" в данном случаеслужил государственный язык с письменной традицией. Но рядом с настоящими романскимиязыками существуют и языки, так сказать "полуроманские", то есть языки,вставшие на путь постепенной замены своих оригинальных черт и элементов народнолатинскими,но не дошедшими в этом направлении до конца. Таков, например, язык албанский.Значительная часть его словаря состоит из романских элементов, и грамматическийстрой его сильно напоминает строй романский. Но в то же время язык этот не сталвполне романским и сохраняет еще очень большое число элементов, не объяснимыхпри помощи латинского. Так как латинский язык хорошо известен по памятниками, кроме того, имеются живые романские языки, языковеды оказываются в состояниив значительной мере распутать клубок романских и нероманских элементов албанскогоязыка, хотя это и сопряжено с большими затруднениями. Но если бы в распоряженииученых находилось только несколько "полуроманских" языков вроде албанского,то, применяя к этим языкам сравнительный метод, выработанный индоевропейскимязыковедением, пришлось бы восстанавливать их "праязык", причем нероманскиеэлементы этих языков пришлось бы либо оставлять невыясненными, либо объяснятьпри помощи сложных и искусственных комбинаций, которые непременно отразилисьбы на восстановленном "праязыке". Картина еще осложнилась бы, еслибы в распоряжении науки находилась не одна группа языков, вставших на путь конвергентногоразвития и остановившихся посреди этого пути, а потомки нескольких таких групп,связанных друг с другом частичной конвергенцией. Применяя метод классическогосравнительного языковедения, пришлось бы восстанавливать "праязык"всей этой совокупности языков, так как в них во всех имелись бы и общие чертыстроя, и общие словарные и грамматические элементы с закономерными звуковымисоответствиями. "Праязык", несомненно, восстановить удалось бы, ноон, разумеется, не соответствовал бы никакой реальности.

Таким образом, языковое семейство может быть продуктом чисто дивергентного,или чисто конвергентного развития, или, наконец, продуктом сочетания обоих типовразвития в разных пропорциях. Критериев, вполне объективно указывающих на то,какому именно типу развития обязана своим происхождением данная группа языков,по-видимому, нет или почти нет. Для семейств, состоящих из языков настолькоблизких, что почти все словарные и грамматические элементы каждого из этих языковнаходятся (с закономерными звуковыми изменениями) во всех или в большинстведругих языков того же семейства, - для таких семейств чисто дивергентное развитие,конечно, более вероятно, чем чисто конвергентное. Быть может, некоторые указанияможно почерпнуть и из внутреннего членения данного языкового семейства. Существуютязыковые семейства с сетевидным (или цепевидным) членением. Таковы,например, славянские языки. Здесь почти каждый язык является как бы связующимзвеном между двумя другими, и связь между соседними языками осуществляется переходнымиговорами, причем нити связи тянутся и поверх границ, между группами. Так, южнославянскаягруппа не только представляет собой непрерывную цепь переходов от словенскогоязыка (через кайкавщину) к сербохорватскому, а от него (через ряд переходныхговоров) к болгарскому, но можно прямо сказать, что из всех южнославянских языковближе всего к западнославянским стоит словенский (и, в частности, его хорутанскиеговоры), а ближе всего к восточнославянским - болгарский (и, в частности, еговосточное наречие) и т.д. Однако при сопоставлении славянских языков с прочимииндоевропейскими это цепевидное членение прекращается. Не подлежит сомнению,что из всех других индоевропейских языков ближе всего к славянским стоят языкибалтийские (литовский, латышский и вымерший древнепрусский). Но нельзя сказать,какой именно балтийский язык ближе всего к славянским и какой именно славянскийближе всего к балтийским. Вместо цепевидного членения здесь имеется иной типчленения, который можно было бы назвать кирпичевидным. И, возможно, чтоэти разные типы членения групп "родственных" языков связаны с разнымитипами возникновения этих групп, то есть, что цепевидное членение развиваетсяпри преобладании дивергенции, а кирпичевидное - при преобладании конвергенции.

Как бы то ни было, индоевропейское языковое семейство не представляет особотесной связи между отдельными своими ветвями. Каждая из ветвей индоевропейскогосемейства обладает значительным числом словарных и грамматических элементов,не имеющих точных соответствий в других индоевропейских языках, - в этом отношениииндоевропейское семейство сильно отличается от таких языковых семейств, кактюркское, семитское или семейство языков банту. А при таких условиях предположение,что индоевропейское семейство получилось благодаря конвергентному развитию первоначальнонеродственных друг другу языков (предков позднейших "ветвей" индоевропейскогосемейства), отнюдь не менее правдоподобно, чем обратное предположение, будтовсе индоевропейские языки развились из единого индоевропейского праязыка путемчисто дивергентной эволюции.

Во всяком случае, названное предположение должно непременно приниматься вовнимание при обсуждении так называемой "индоевропейской проблемы",и всякое высказывание об этой проблеме должно быть построено так, чтобы сохранитьсвою силу при допущении как того, так и другого вышеупомянутого предположения.Между тем до сих пор при обсуждении "индоевропейской проблемы" учитываетсятолько предположение чисто дивергентного развития из единого индоевропейскогопраязыка. Благодаря этому одностороннему подходу все обсуждение проблемы попалона совершенно ложный путь. Подлинное, чисто лингвистическое существо индоевропейскойпроблемы было позабыто. Многие индоевропеисты совершенно необосновательно привлеклик участию в обсуждении "индоевропейской проблемы" доисторическую археологию,антропологию и этнологию. Стали рассуждать о местожительстве, культуре и расеиндоевропейского "пранарода", между тем как этот пранарод, может быть,никогда и не существовал. Для современных немецких (да и не только немецких!)языковедов "индоевропейская проблема" получает приблизительно следующуюформулировку: "какой тип доисторической керамики должен быть приписан индоевропейскомупранароду?" Но этот вопрос (точно так же, как и ряд подобных ему вопросов)с научной точки зрения разрешен быть не может и поэтому является праздным. Всядискуссия вертится в заколдованном кругу, так как само существование индоевропейскогопранарода доказано быть не может, точно так же, как не может быть доказана исвязь определенных типов материальной культуры с определенным типом языка. Такимобразом, создается мнимое понятие, романтический призрак "пранарода",и в погоне за этим призраком забывается та основная научная истина, за которуюследовало бы держаться, - именно, что понятие "индоевропейцы" являетсяисключительно лингвистическим.

Единственная научно допустимая постановка вопроса гласит: как и где образовалсяиндоевропейский строй языка? И ответить не этот вопрос можно и должно, прибегаяисключительно к лингвистическим понятиям и фактам.

Чтобы ответить на вопрос о месте и способе возникновения индоевропейскогостроя, нужно, конечно, прежде всего выяснить, каковы особенности самого этогостроя.

По каким признакам лингвисты определяют, что данный язык является индоевропейским?Разумеется, для этого необходимо наличие в данном языке некоторого количества"материальных совпадений", то есть корней, основообразовательных суффиксови окончаний, совпадающих как по своей функции (по значению), так и по своейзвуковой стороне (разумеется, при учете закономерных звуковых соответствий)с такими же элементами других индоевропейских языков. Однако невозможно сказать,как велико должно быть число таких совпадений, чтобы данный язык мог быть признаниндоевропейским. Невозможно также сказать, какие именно словарные или грамматическиеэлементы непременно должны быть налицо в каждом индоевропейском языке. Труднонайти слово, которое в соответственно закономерно измененном звуковом виде встречалосьбы во всех без исключения индоевропейских языках. Как раз наиболее распространенныеслова представляют в отдельных языках такие нарушения звуковых законов, чтоих прототип может быть восстановлен лишь при помощи некоторого насилия над фактами.Слова же, не представляющие в отдельных языках никаких звуковых неправильностей,обычно засвидетельствованы не во всех, а лишь в немногих индоевропейских языках.Что касается до грамматических окончаний, то они лишь очень редко находят себевполне точное соответствие за пределами данной индоевропейской ветви. Оченьчасто обычные звуковые законы к окончаниям оказываются неприменимы, и приходитсяискусствено изобретать ad hoc особые "законы конца слова" (Auslautgesetze),поле действия которых иногда ограничено одним-единственным примером (например,ходячие объяснения славянского дат. п. ед. ч. рабу, твор. п. мн. ч. рабы,род. п. ед. ч. жены). Ко всему этому надо прибавить еще и то, что какраз некоторые из наиболее распространенных в индоевропейских языках словарныхи грамматических элементов вовсе не являются специфически индоевропейскими ираспространены и в других, неиндоевропейских языковых семействах, например,элементы отрицания с согласными n и m, местоименные корни m "мой,меня",t или s "твой, тебя", to "тот", kwo "кто?" и т.д.Принимая во внимание все эти обстоятельства, придется признать, что при решениивопроса о принадлежности данного языка к индоевропейскому языковому семейству"материальным совпадениям" не следует приписывать слишком значительнойроли. Разумеется, "материальные совпадения" должны быть налицо, иих полное отсутствие является доказательством того, что данный язык к индоевропейскомусемейству не принадлежит. Но число этих совпадений довольно безразлично, и срединих нет ни одного, наличие которого было бы обязательно для того, чтобы засвидетельствоватьиндоевропейский характер данного языка.

Для доказательства принадлежности данного языка к индоевропейскому семейству,кроме неопределенного числа "материальных совпадений", необходимоналичие следующих шести структурных признаков, свойственных всем известным наминдоевропейским языкам (живым и вымершим):

Во-первых, два фонологических признака скорее отрицательного характера:

1. Отсутствие гармонии гласных. Состав гласных непервого слога словав индоевропейских языках никогда не определяется составом гласных первого слога(в отличие от языков алтайских и многих угрофинских). В тех случаях, где термин"гармония гласных" применяется к отдельным индоевропейским языкамили диалектам (например, в подляшских и западноукраинских говорах, в резьянскомдиалекте словенского языка), на самом деле имеет место просто приспособлениенеударяемых гласных к ударяемым по степени открытости (например, в резьянскомговоре словенского языка koleno сохраняется, но korito переходит в kuritu, вподляш.-укр. с собою сохраняется, но дат. п. собi переходит всубi и т.д.) - результаты этого процесса совершенно не похожи на то явление,которое принято называть гармонией гласных в алтайских и угрофинских языках.

2. Число согласных, допускаемых в начале слова, не беднее числа согласных,допускаемых внутри слова. В этом отношении индоевропейские языки сильноотличаются от большинства угрофинских и алтайских языков. В тех случаях, когдав индоевропейских языках в начале слова допускаются не те же согласные, чтовнутри слова, набор согласных начала слова оказывается богаче набора внутрисловного:так, например, говоры шотландского языка различают в начале слова придыхательныеи непридыхательные согласные, в некоторых новоиндийских языках в начале словаразличаются согласные придыхательные, непридыхательные и смычно-гортанные, внутриже слова этого различия не существует (таковы, например, восточные говоры бенгальскогоязыка). Ни в одном угрофинском или алтайском языке такое явление не могло быиметь места (но в северокавказских языках оно вполне допустимо; ср. например,чеченский язык, в котором различие между глухими простыми и смычно-гортаннымисуществует только в начале слова).

Следующие три особенности относятся к области "морфонологии".

3. Слово не обязано начинаться с корня. Индоевропейских языков безпрефиксов не существует. Даже в наиболее древних индоевропейских языках имеютсянастоящие префиксы, то есть такие морфемы, которые встречаются только в сложениис последующим корнем, а как самостоятельные слова никогда не употребляются (например,n- "без-", su- "добро-, благо-", dus- "худо-",аугмент e- и т.д.). В позднейших же индоевропейских языках число таких префиксовимеет наклонность увеличиваться.

4. Образование форм осуществляется не только при помощи аффиксов, но ипри помощи чередования гласных внутри основы. К старому чередованию гласных(Ablaut'у), о причинах возникновения коего можно высказывать лишь более илименее правдоподобные догадки, в каждом индоевропейском языке присоединяютсяи новые виды чередования гласных, условия возникновения которых определяютсябез особого труда. Однако, хотя новые чередования гласных и вызваны действиемспециальных звуковых законов, законы эти уже утратили силу, и с точки зренияданной эпохи новое чередование гласных является уже не механически обусловленным,а столь же "свободным" и "грамматическим", как старый ablaut.Так, с точки зрения современного русского языка нет принципиальной разницы междучередованием е - о в случаях мелет - молотый, петь- пой, и течь - ток, между тем как это чередование в первомслучае вызвано специально русскими звуковыми законами, во втором - общеславянскимиизменениями, а в третьем восходит к еще более древнему, дославянскому ("общеиндоевропейскому")чередованию гласных. Таким образом, во всех индоевропейских языках старые иновые случаи и виды чередования гласных сочетаются друг с другом и создают подчассложнейшие ряды. Так, например, немецкий корень со значением "ломать, обламывать"выступает в немецком литературном языке с восемью разными огласовками, то естьсо всеми простыми (не дифтонговыми) гласными немецкого языка: Bruch "перелом",gebrochen "сломан", brach "сломал", bräche - конъюнктивпрош. вр., brechen "ломать", brich! "ломай!", brüchig"ломкий", ab-bröckeln "отбить, отломить".

5. Наряду с чередованиями гласных известную роль при образовании грамматическихформ играет и внешне не обусловленное чередование согласных. Степень использованияэтого средства в отдельных индоевропейских языках очень различна. Но так илииначе оно применяется во всех них, и нет ни одного индоевропейского языка, которомуграмматическое чередование согласных было бы совсем чуждо. С исторической точкизрения все эти виды чередования обязаны своим происхождением разным комбинаторнымзвуковым изменениям, условия которых большею частью легко поддаются определению.Но с точки зрения синхронической (то есть с точки зрения данного состояния языка)чередование согласных уже внешне не обусловлено и является таким же большейчастью вспомогательным средством формообразования, как и чередование гласных.Особенность эта типологически очень важна, в чем нетрудно убедиться, сравнивиндоевропейские языки с некоторыми другими; так, семитским языкам грамматическоечередование согласных совершенно чуждо; чуждо оно и языкам севернокавказским(за исключением арчинского и кюринского, ныне лезгинского); в алтайских же языкахсуществует только внешне обусловленное, комбинаторное чередование согласныхна морфологических "швах".

Наконец, последний пункт относится к области морфологии.

6. Подлежащее непереходного глагола трактуется совершенно так же, как подлежащееглагола переходного. В тех индоевропейских языках, в которых различие междуподлежащим и прямым дополнением переходного глагола выражается падежными окончаниями,подлежащее непереходного глагола принимает то же окончание, что и подлежащеепереходного (например, лат. filius patrem amat - filius venit); а в тех индоевропейскихязыках, в которых различие между подлежащим и прямым дополнением переходнымглаголов выражается расположением слов в предложении, подлежащее непереходногоглагола расположено по отношению к своему сказуемому совершенно так же, какподлежащее переходного глагола (например: франц. le fils aime le pere - le filsvenit).

Каждый из перечисленных выше шести структурных признаков встречается порозньи в неиндоевропейских языках, но все шесть вместе - только в индоевропейских.Язык, не обладающий всеми шестью названными признаками, не может считаться индоеврвопейским,даже если словарь его заключает в себе много элементов, совпадающих с индоевропейским.И, наоборот, язык, заимствовавший большую часть сввоих словарных и формативныхэлементов из неиндоевропейских языков, но представляющий перечисленные вышешесть признаков (наряду с хотя бы небольшим числом слов и аффиксом, общих другиминдоевропейским языкам), должен быть признан индоевропейским. Из этого следует,что язык может сделаться индоевропейским или, наоборот, перестать бытьиндоевропейским.

Момент, когда все перечисленные шесть структурных признаков впервые сочеталисьдруг с другом в одном языке, словарь и грамматика которого заключала в себеряд элементов, нашедших с течением времени соответствия в исторически засвидетельствованныхиндоевропейских языках, - этот момент следует признать временем возникновенияиндоевропейского строя языка. Никакие данные доисторической археологии, разумеется,не могут дать указание на то, когда имено это произошло, ибо техника керамикиили форма оружия не стоят ни в какой связи с перечисленными выше шестью структурнымипризнаками. Таким образом, время возникновения индоевропейского строя никогдане удастся выяснить. Следует только заметить, что процесс сочетания наших шестиструктурных признаков с некоторым числом "праиндоевропейских" корнейи аффиксов мог протекать приблизительно одновременно в нескольких языках сразу.в таком случае индоевропейских языков с самого начала было несколько, причемпервоначально они составляли "языковой союз", из которого с течениемвремени развилось языковое семейство. Ретроспективно лингвисты вынуждены рассматриватьэти члены древнейшей индоевропейской группы языков как "диалекты индоевропейскогопраязыка", но выводить их непременно из одного общего источника нет никакихоснований.

Для определения того географического пространства, в котором мог произойтиэтот процесс возникновения индоевропейского строя, надо принять во вниманиеследующее соображение. Предложенная в свое время Йоганном Шмидтом так называемая"теория волн" применима не только к диалектам одного языка и к группамродственных языков, но и к соседящим друг с другом неродственным языкам. Соседниеязыки, даже не будучи родственны друг с другом, как бы "заражают друг друга"и в результате получают ряд общих особенностей в звуковой и грамматической структуре.Количество таких общих черт зависит от продолжительности географического соприкосновенияданных языков. Все это применимо и к языковым семействам. В большинстве случаевязыковое семейство представляет определенные особенности, из которых одни объединяютего с одним соседним семейством, а другие - с другим, тоже соседним. Таким образом,отдельные семейства образуют целые цепи. Так, угрофинские языки и тесно с нимисвязанные языки самодийские представляют целый ряд структурных особенностей,общих с языками "алтайскими" (т.е. тюркскими, монгольскими и маньчжуро-тунгусскими).Алтайские языки в свою очередь некоторыми структурными особенностями напоминаютязыки корейский и японский, а этот последний, наряду с чертами, сближающимиего с алтайскими языками, обладает и другими чертами, сближающими его с языкамималайско-полинезийскими. С другой стороны, алтайские языки имеют общие чертыи с так называемыми "палеоазиатскими" языками ("одульским"- юкагирским, "нивхским" - гиляцким и камчатской группой, состоящейиз "ительменского" - камчадальского, "нымыланского" - корякскогои "луораветланского" - чукотского), а эти языки (в особенности ихкамчатская группа) по структуре явно напоминают язык эскимосский и через негосоединяются с некоторыми другими североамериканскими языками. Точно таким жеобразом в Африке языковое семейство "банту" через посредство "бантоидных"языков связывается с языками суданскими и нилотскими; суданские языки представляютизвестные черты сходства с некоторыми одиноко стоящими западноафриканскими языкамивроде волоф и фула, которые, с другой стороны, известными особенностями напоминаютязыки берберские; нилотские языки, по-видимому, представляют известное сходствос кушитскими. Наконец, языки берберские, кушитские, египетский (коптский) исемитские представляют столько общих черт в своей структуре, что их часто принятообъединять под именем "хамито-семитские".

Учитывая эту общую склонность к "цепному" географическому расположениюязыковых семейств, а также и то обстоятельство, что, как было уже указано выше,все структурные черты индоеропейского языкового строя порознь встречаются ив неиндоевропейских языках, можно с некоторой степенью вероятия определить приблизительноегеографическое место возникновения индоевропейского языкового строя. "Соседями"древнейшего языка (или языков) индоевропейского строя, могли быть только двебольшие группы языков (точнее, языковых семейств), из которых одну условно можноназвать "урало-алтайской", а другую - "средиземноморской".Урало-алтайская группа (включающая в себя семейства угрофинское, самодийское,тюркское, монгольское и маньчжуро-тунгусское) объединяется с индоевропейскимналичием номинативно-аккузативной (именительно-винительной) конструкции ("пункт6"), а сверх того, наиболее западный член этой группы, семейство угрофинскоепредставляет свободное грамматическое чередование согласных ("пункт 5").Средиземноморская группа языковых семейств (представленная ныне языками севернокавказскими,южнокавказскими, семитскими, баскским, может быть, также и берберскими языками,а в древности еще и вымершими языками Малой Азии) совпадает с индоевропейскимстроем в "пунктах" 1, 2, 3 и 4-м, но отличается от него неизменностьюсогласным и эргативной конструкцией (чуждой, впрочем, семитским языкам) [2].Индоевропейский языковой строй является связующим звеном между строем урало-алтайскими средиземноморским, и потому возникновение индоевропейского строя естественнеевсего локализовать где-то между областью урало-алтайских языковых семейств,с одной стороны, и средиземноморских семейств - с другой. В то же время следуетзаметить, что дравидские языки в Индии представляют с урало-алтайскими языкамицелый ряд общих черт языковой структуры, причем эти черты индоевропейским языкамчужды. Это делает невозможным локализацию возникновения индоевропейского строяв областях, расположенных между урало-алтайскими и дравидскими языками, то естьв Иране или в северной Индии. Еще менее вероятны более восточные локализации,при которых индоевропейский строй должен был бы играть роль промежуточного звенамежду урало-алтайским и китайским или между урало-алтайским и тибето-бирманскимязыковым строем. Таким образом, место возникновения индоевропейского строя определяетсяи положительно и отрицательно: это есть область, лежащая между областями урало-алтайскойи средиземноморской групп языковых семейств и не вклинивающаяся между урало-алтайскимии дравидскими языками.

Разумеется, эти географические указания довольно неопределенны, тем болеечто мы совершенно не знаем, как далеко на север распространялась в отдаленномпрошлом "средиземноморская" группа языковых семейств, представителикоторой в настоящее время удержались еще у Бискайского залива и на СеверномКавказе. Но более точно определить место возникновения индоевропейского строянаучными средствами невозможно. Во всяком случае, следует отказатьсяот предрассудка, будто "индоевропейский праязык" (или первый языкиндоевропейской структуры) господствовал в узко ограниченном пространстве. Притом неединообразном характере, который приходится приписывать "индоевропейскомупраязыку", даже при младограмматических методах реконструкции, признаниеединого центра или очага распространения индоевропейского языкового семействаочень маловероятно. Совместное же действие нескольких очагов распространениявполне мыслимо и на очень обширном географическом пространстве - скажем, отСеверного моря до Каспийского моря.

Возникновение индоевропейского языкового строя, всей совокупности "материальных"и "формальных" признаков индоевропейских языков было плодом длительногоисторического развития. Индоевропейский строй подвержен эволюции, как и все,что относится к языку. В принципе каждая индоевропейская ветвь развивается самостоятельно,но есть некоторые тенденции развития, общие всем индоевропейским ветвям или,по крайней мере, их большинству. Сравнение этих тенденций с фактами соседних,неиндоевропейских языков вскрывает некоторые любопытные обстоятельства.

Для наиболее древних периодов развития индоевропейских языков приходится приниматьне менее трех способов артикуляции взрывных согласных. В современных же индоевропейскихязыках число способов артикуляции взрывных обычно сводится к двум; только такихязыках, как армянский, курдский, осетинский и некоторые новоиндийские, то естьв языках, окруженных неиндоевропейской языковой средой, удержались еще трех-и четырехчленные системы взрывных. Обращаясь к соседним языкам, замечаем, чтосистемы с тремя способами артикуляции взрывных имеются во всех севернокавказскихи южнокавказских языках, а также в баскском и (если считать так называемые "эмфатические"согласные особым способом артикуляции) в семитских языках; языки же угрофинскиеи алтайские представляют только два типа взрывных, точно так же, как огромноебольшинство современных индоевропейских. Любопытно при этом, что в древнейшейиндоевропейской звуковой системе класс губных взрывных отличался от других классовтем, что один из его трех членов (именно *b) встречался крайне редко. Совершенноту же картину представляют современные севернокавказские языки, в которых одиниз трех губных взрывных (именно так называемое "смычно-гортанное"p) встречается чрезвычайно редко (а во многих языках, например, в аварском,в лакском и т.д., и вовсе не встречается); точно так же и в семитских языкахкласс лабиальных взрывных не знает эмфатического взрывного, и в доисторическомсемитском "праязыке" этот звук, если вообще существовал, должен былвстречаться особенно редко. Между тем в современных индоевропейских языках классгубных взрывных в отношении употребительности отдельных звуков вполне сравнялсяс другими классами взрывных, и в этом отношении современные индоевропейскиеязыки сближаются с угрофинскими, самодийскими и алтайскими.

Для "индоевропейского праязыка", вообще для наидревнейшей стадииразвития индоевропейских языков приходится принимать два ряда согласных типак, г [3]. В исторических жеиндоевропейских языках находим только один ряд таких согласных, и в тех немногихязыках, в которых имеется второй ряд (например, осетинск. q, g') этот второйряд явно вторичного происхождения. Из соседних языковых семейств два ряда к,г представляют прежде всего все северно- и южнокавказские языки, а, можетбыть, и семитские (если считать эмфатические глубокомягконебные согласные вторымрядом). Напротив, в языках угрофинских и алтайских существует только один рядк, г, иногда с двумя оттенками произношения, обусловленными автоматическойгармонией гласных. И если в самодийских языках наряду с нормальными к, г встречаютсякак особые фонемы заднемягконебные q, g', то явление это (как и многие другиеособенности самодийских языков), по всей видимости, соедует приписать влияниювымерших языков палеоазиатского типа.

По весьма вероятному предположению (за последнее время особенно убедительнодоказанному польским лингвистом Е. Куриловичем) индоевропейские языки на древнейшейстадии своего развития обладали несколькими (по Е. Куриловичу - четырьмя) гортаннымисогласными, но позднее эти согласные были утрачены, и там, где современные индоевропейскиеязыки представляют гортанные согласные (например, нем. h, укр. г и т.д.),эти звуки развились из других, негортанных, уже на памяти языка [4].Из соседних языковых семейств языки севернокавказские и хамито-семитские отличаютсяобилием гортанных согласных. Наоборот, в языках урало-алтайской группы гортанныхсогласных нет вовсе, и если в некоторых из этих языков встречается звук h, тоон оказывается довольно поздним продуктом развития какого-нибудь другого звука(например, в венгерском h из более древнего х, в бурятском и в сечероэвенкийскомh из s и т.д.) [5]. В этом отношении урало-алтайскиеязыки напоминают исторически засвидетельствованные индоевропейские.

В древних индоевропейских языках некоторые глагольные формы образуются нетолько при помощи особых окончаний и определенных изменений гласных корня, нои при помощи частичного удвоения корня, именно первой его согласной: такие формыизвестны в древнеиндийском, древнеиранском, древнегреческом, латинском (posco- poposci, tango - tetegi, tundo - tutundi и т.д.), умбрском, оскском, готском.Но в языках, засвидетельствованных на более поздней ступени развития, такихформ уже нет, и современным индоевропейским языкам удвоение части корня приобразовании глагольных форм совершенно чуждо. Из соседних языковых семействязыки севернокавказские и семитские применяют удвоение согласной корня при образованиинекоторых глагольных форм (ср., например, аварск. тезе 'сорвать' - тетезе'срывать'; лакск. цун 'болеть' - цуцар 'болит'; шшаран'кипеть' - шшарашшар 'кипит'; арчинск. хурас 'смеяться' - хураху'смеялся' и т.д.). Наоборот, языковым семействам урало-алтайской группы удвоениесогласной глагольного корня как средство образования глагольных форм совершенночуждо.

Индоевропейские языки на сравнительно древней стадии своего развития различалиграмматические роды существительных (как предполагают теперь, сначала - рододушевленный, или активный, и неодушевленный, или пассивный, позднее же - мужской,женский и средний). Но по мере своего развития индоевропейские языки обнаруживаютсклонность утрачивать это различение или сводить его к минимуму. Так, армянскийи новоиранские языки совсем утратили различение грамматических родов, английскийи голландский почти совсем утратили это различение, а в романских языках (точнотак же, как в латышском и литовском) сохранилось только различие между мужскими женским родом. Из соседних языковых семейств сильнее всего настаивают на родовыхразличиях существительных языки севернокавказские (чеченский язык, например,различает шесть грамматических родов) и, в более слабой степени, языки хамито-семитские.Наоборот, языковым семействам урало-алтайской группы различение грамматическихродов существительных совершенно чуждо.

Наконец, если прав Уленбек и некоторые другие лингвисты, противопоставлениеименительного падежа винительному, свойственное всем исторически засвидетельствованныминдоевропейским языкам (совпадающим в этом отношении с языками урало-алтайскими),развилось сравнительно поздно, и в наиболее древний период своего развития индоевропейскиеязыки применяли эргативную конструкцию, подобно современным севернокавказскимязыкам (а также языку баскскому и некоторым вымершим языкам Малой Азии).

Все перечисленные выше факты как будто указывают на то, что в своем историческомразвитии индоевропейские языки все более и более отдалаются от языкового типа,представленного современными восточнокавказскими языками, и приближаются к типу,представленному языками угрофинскими и алтайскими. Обстоятельство это можетбыть, конечно, истолковано разными способами. Можно видеть в нем отражение особых"исторических" (точнее, доисторических) событий в жизни индоевропейского"пранарода" и пытаться восстановить эти события. При известной долевоображения и при ловком обращении со скудными и допускающими самые разнообразныетолкования данными доисторической археологии можно нарисовать довольно яркуюкартину "истории индоевропейского пранарода" и его отношения к другим"прарасам" и "пранародам". картина эта, может быть, будетзанимательна, но... научно неубедительна. А потому мы склонны принять иное толкованиевышеприведенных фактов. Мы видим в переходе от восточнокавказского языковоготипа к урало-алтайскому некий естественный процесс. Представленный современнымисевернокавказскими (особенно восточнокавказскими) языками языковой строй с гипертрофиейфлексии [6], несомненно, гораздо менее прозрачен,экономен и удобен, чем строй, представленный урало-алтайскими языками и покоящийсяна приницпе так называемой агглютинации. Если лингвисты до сих пор считали языкиагглютинирующие более примитивными, чем флектирующие, то поступали они так,очевидно, только в силу эгоцентрических предрассудков, являясь сами представителямиразных индоевропейских, а следовательно, флектирующих языков. Отрешившись отэтих предрассудков, следует признать, что чисто агглютинирующие языки алтайскоготипа с небольшим инвентарем экономно использованых фонем, с неизменяемыми корнями,отчетливо выделяющимися, благодаря своему обязательному положению в начале слова,и с отчетливо присоединяемыми друг к другу всегда вполне однозначными суффиксамии окончаниями, представляют из себя технически гораздо более совершенное орудие,чем флектирующие языки хотя бы восточнокавказского типа с неуловимыми корнями,постоянно меняющими свою огласовку и теряющимися среди префиксов и суффиксов,из которых одни наделены определенным звуковым обликом при совершенно неопределенноми неуловимом смысловом содержании, другие же при определенном смысловом содержанииили формальной функции представляют несколько разнородных, не сводимых другк другу звуковых видов.

Правда, в большинстве индоевропейских языков принцип флективности выступаетуже не в таком гипертрофированном виде, как в языках кавказских, но до техническогосовершенства агглютинирующих алтайских языков еще далеко. О том, что, вопрекиутверждениям индоевропейских лингвистов, агглютинирующий строй по сравнениюне только с гипетрофированно-флектиирующим, но и с умеренно-флектирующим представляетсянекоторым идеалом, - об этом свидетельствуют опыты создания искусственных языков.Шарль Балли совершенно верно заметил, что эсперанто, который состоит исключительноиз индоевропейских лексем, тем не менее является языком чисто агглютинативным.Таким образом, когда индоевропейцы хотят "исправить природу" и создатьболее совершенный искусственный язык, они невольно упраздняют флективность иприбегают к агглютинации. Между тем обратное явление было бы немыслимо: нельзяпредставить себе финна, эстонца, венгра, турка или японца, который, желая создатьболее совершенный искусственный язык, стал бы упразднять принцип агглютинациии вводить принцип флексии.

Итак, индоевропейские языки возникли в процессе преодоления гипертрофии флексии,стремясь к рациональной агглютинации как к идеалу. В этом процессе они, однако,не дошли до конца, не успели создать в "доисторический период" устойчивыйтип языкового строя, подобного, например, строю алтайскому. А потому они и продолжаютэволюционировать все в том же направлении, не порывая, однако, с некоторымиэлементами своей "переходной" структуры. Это и делает их столь изменчивыми,особенно по сравнению с языками алтайскими.

Примечания

1. Перепечатка из журнала "Вопросы языкознания",№ 1, 1958, с. 65-77.

2. Под эргативной конструкцией мы понимаемтакой грамматический строй, при котором подлежащее переходного глагола имеетне ту же форму, что подлежащее непереходного глагола, например: аварск. вацвекерула 'мальчик бегает', воцас тил босула 'мальчик берет палку'.

3. Чем отличались друг от друга эти два рядак, г, об этом существуют разные предположения. Одни ученые предполагаютпротивопоставление чистых к, г лабиализованным (т.е. произносимымс таким же положением губ, как и при гласной у), другие - противопоставлениетвердых к, г мягким кь, гь.

4. Только в недавно открытом хеттском языкеh, по-видимому, восходит непосредственно к одной из праиндоевропейских гортанныхсогласных.

5. В говоре касимовских татар имеется гортанныйвзрывной (coup de glotte), развившийся из общетюркского k; любопытно, чтоту же эволюцию проделало и общеславянское k в рожанском (розентальском) говоресловенского языка (в Каринтии) и общегерманское k в некоторых голландскихговорах.

6. Под флексией (флективностью, флектированием)мы разумеем морфологически значимое изменение звукового вида морфем (корнейи аффиксов).

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Проблема родства между большими языковыми семьями