Позднев М. Театр Плавта

М. Позднев

ТЕАТР ПЛАВТА

(Плавт. Собрание сочинений в 3 т. Т. 1. - М., 1997)

Авл Геллий, латинский автор II в. н.э., в одной из главок своих "Аттическихночей", содержащих помимо бесед с современными ему философами множество извлеченийиз старинных римских писателей, сообщает нам отрывочные сведения о работе древнихфилологов над текстами Плавта, чье творческое наследие, осознанное латинскойкультурой как национальная гордость, весьма рано стало предметом долгих кропотливыхисследований и вызвало немало споров чисто научного характера. Любопытно, чтовсего через полстолетия после смерти комедиографа в целом довольно грубый инепритязательный по отношению к изящной словесности архаический Рим начинаетв лице своих лучших представителей, соревнующихся с греческими филологами, пытатьсявыделить из огромного числа "плавтовских" пьес - видимо их было несколько сотен- подлинные творения великого комедиографа. Мы знаем, что некоторые шаги в делеустановления канонических плавтовских текстов сделал уже Луций Акций - трагическийпоэт II в. до н. э. Первый крупный специалист по Плавту, известный философ играмматик Луций Элий Стилон Преконин, продолжил попытки Акция и, очевидно, составилпервый каталог комедий, включавший 130 наименований. Эти штудии унаследовалученик Стилона - Марк Теренций Варрон (116-27 до н. э.), о методе которого мыуже можем судить по некоторым его работам, сохранившимся полностью или в отрывках.Варрон, ученый, в котором блестящее сочетание эрудиции и остроумия привело кзавидной отточенности стиля филологической критики, пишет сочинение "О комедияхПлавта" в нескольких книгах. Два списка комедий считает нужным составить скрупулезныйисследователь: первый - 21 произведение, подлинность которых признается всеми,и второй - те, которые считает подлинными сам Варрон. Большая часть комедийне вошла ни в тот, ни в другой каталог и была безжалостно забыта последующейтрадицией. Первый список стал каноном. Авторитет древнего исследователя былподтвержден тем, что все издания Плавта со времен выхода в свет данного трактатавключали в себя как раз эти комедии. Однако второй каталог, насчитывавший покрайней мере еще 38 названий, был Утерян, как и вся работа, о которой нам известнотолько благодаря любопытству изящного компилятора Авла Геллия.

Во времена поздней республики (I в. до н. э.) интерес к Плавту не ослабевает,хотя и ограничивается областью театральной культуры - постановки ставших классическимикомедий возобновляются. Мы можем судить об этом прежде всего по самим текстампьес. Так, пролог к "Касине" явным образом переработан для позднейшей аудитории:

"Она, впервые данная, затмила все

Комедии. В ту пору цвет поэтов был,

Отшедших ныне к общему пристанищу;

Живят живых, однако те, умершие".

Августовский золотой век с его гордостью собственными достижениями и невольнойподозрительностью к архаике не уделяет внимания нашему драматургу. Лишь позднееархаизирующая традиция снова поднимает плавтовскую комедию на литературный пьедестал.Первое издание Плавта, о котором нам достоверно известно, было подготовленограмматиком конца I в. н. э. Валерием Пробом, и все, что мы знаем о работе этогоученого над другими авторами - Вергилием, Горацием, Персием, - позволяет предполагатьвысокий научный уровень этого труда. Из более поздних исследователей называютграмматика Теренция Скавра, интересовавшегося плавтовским стихом и пытавшегосяподражать ему. Наконец, в IV в. начинается позднеантичный этап изучения Плавта,не менее важный для нас, чем варроновские занятия. Тогда комедиограф, отождествлявшийсяуже с глубочайшей древностью, с истоками великой литературы, представляет главнымобразом интереснейший объект комментирования и обрастает подчас довольно бесполезнымисхолиями - межстрочными и маргинальными пометками античных толкователей. И главное,это время дает основной источник изучения Плавта - Амброзианскую рукопись -плохо сохранившийся палимпсест, в котором тем не менее читаются отдельные комедиипервого варроновского списка. В этом манускрипте впервые встречается трехчастноеимя в том виде, в котором вы прочтете его на обложке этой книги - "Тит МакцийПлавт написал комедию "Касина"", а специальный хронологический перечень, т.н.дидаскалии, сообщает нам некоторые даты премьер.

К счастью, мы имеем возможность сопоставлять текст Амброзианской рукописис другой группой рукописей. В средние века, когда Плавта знали вообще весьмаплохо (в Италии, где впоследствии родилась и процветала духовно близкая Плавтукомедия del'arte, было известно только 8 пьес), безвестные переписчики создалирукописи Палатинской семьи, названные так по одноименной библиотеке в Гейдельберге,где они хранились до того времени, когда большая часть этой библиотеки былаподарена папе первым баварским императором Максимилианом. Палатинские рукописиПлавта, восходящие к другому античному изданию, нежели Амброзианский палимпсест,и дающие таким образом возможность устанавливать путем сравнения оригинальныйдревнейший текст, содержат все комедии, которые Варрон счел безоговорочно подлинными,большинство - целиком и несколько - в больших отрывках, позволяющих судить овсей пьесе. Эти кодексы сотни лет пролежали в недрах библиотеки и были в концеконцов найдены в 1429 году выдающимся немецким гуманистом Николаем Кузанскими переданы кардиналу Орсини, который сделал их достоянием общественности. Сэтого момента начинается новая история Плавта, обработка его текстов филологическойи литературной традицией нового времени, продолжающаяся и по сей день. Плавтпослужил образцом для Мольера и Шекспира; Германия и Англия гордятся своимишколами плавтинистов; о Плавте существует необозримая литература; он переведени продолжает переводиться на самые разные языки и его пьесы до сих пор выдерживаюттеатральные постановки. В России Плавтом занимались лучшие филологи-классики:статьи Ф.Ф. Зелинского и работа Я.М. Боровского над текстами Плавта относятсяк вершинам нашей науки.

Мы предвидим, что такой впечатляющий интерес европейской науки и культурык плавтовскому наследию может вызвать у современного читателя некоторое недоумение.Действительно, перед неискушенным взглядом, пытающимся охватить весь театр Плавта,начнет в стремительном темпе проноситься бесконечная вереница удручающе однообразныхфигур: Харин ("Купец"), Агорастокл ("Пуниец"), Филолахет ("Привидение"), Калидор("Псевдол"), Плесидипп ("Канат"), Плевсикл ("Хвастливый воин") и т.п. - всеэти молодые влюбленные с труднозапоминающимися именами (римлянам, недавно столкнувшимсяс греческой цивилизацией было тоже трудно их запомнить, и наш автор частенькопереводит для своих зрителей интересные значимые имена), счастье которых являетсяпредметом и целью драматической интриги, могут своей безликостью поспорить толькос плавтовскими же девицами. Индивидуальность этих персонажей сведена к нулю,и тем, кто пытается определить хронологию пьес по развитию заданных ролей, подинамике образа, остается только развести руками.

С другой стороны, предваряющая комедии экспозиция поражает своей подчас необычайнойзамысловатостью. Из двух двоюродных братьев - карфагенян, родовитых и богатых,один умер. Похищение семилетнего сына привело отца к тяжелой болезни и смертичерез шесть лет после этого события. Наследником был назначен двоюродный братумершего. Похититель увез мальчика в город Калидон и продал его там богатомустарику, охочему до юнцов. Тот, будучи другом отцу ребенка, не знал, кого купил,но усыновил мальчишку и сделал его наследником. У другого старика-карфагенянинабыло две дочери. Они также были похищены вместе с кормилицей и проданы сводникув город Анакторий. Сводник приехал в Калидон повыгоднее поместить свой "капитал".Юноша влюбился в одну из девиц, старшую, но сводник водит его за нос и хочетзаодно продать младшую наложницей какому-то приезжему солдату. Тут в Калидонприбывает старик-карфагенянин, объезжающий все страны в поисках дочерей ("Пуниец").

Даже изложенный последовательно неспешной прозой, этот сюжет, прозрачно предваряющийсчастливую развязку, нелегко ухватить, а в балагурно-быстрых стихах плавтовскогопролога, да еще в самом начале представления, когда кругом рассаживаются и толпятсязрители, понять всю подоплеку с первого раза почти невозможно, и поэтому вопросПлавта к публике: "Ну что, ухватили суть?!" выглядит почти издевательским.

Начинается комедия "Купец": раб Аканфион бежит исполнять поручение хозяина,ловко врет, и мы уже ждем забавных результатов этого вранья, как вдруг слугаисчезает со сцены и оказывается, что дальнейшее развитие определяется действиямиотца и сына, перекупающих и переманивающих друг у друга девицу. Следить за ходомпьесы мешают постоянные диалогические ретардации, разговоры старика с девицей,поваром, перебранка мужа и жены и пр. Видимо, автора совершенно не заботит соразмерностьчастей, стройность композиции; да и сама интрига, призванная держать публикув постоянном напряжении (тем более что антрактов плавтовский театр не знал),далеко не всегда волнует нас неожиданными ходами. В целом ряде комедий действиеидет вяло, а в пьесе "Стих" вообще отсутствует фабула.

Внимательный читатель тотчас заметит и другую странность. Действие всегдапроисходит в греческих городах той эпохи, после которой ко времени написанияплавтовских комедий минуло уже более ста лет. Герои Плавта живут по греческимзаконам, справляют греческие празднества, едят и пьют по-гречески. Однако сплошьи рядом мелькают чисто римские детали: упоминаются латинские божества (Либер,лары), обыгрываются подробности римского правового уклада; (прямое указаниев "Псевдоле" на Плеториев закон, оговаривающий; права несовершеннолетних призаключении ими деловых соглашений), нередко какой-нибудь афинский или фиванскийперсонаж давних времен недвусмысленно намекает на современные Плавту римскиесобытия и лица. Обескураживающая смесь элементов двух совершенно разных культури эпох заставляет нас предполагать в авторе легкомыслие, чрезмерное даже длякомического поэта: кого же наконец мы видим на сцене этого театра? Плавт какбудто смеется над нашим недоумением: в середине комедии "Куркулион", действиекоторой происходит в Эпидавре, на сцене появляется Хораг - костюмер, долго изабавно перечисляющий, каких негодяев можно встретить в разных кварталах Рима.

Для того чтобы верно понять и оценить достоинства такого древнего и своеобразногофеномена, каковым является театр Плавта, необходимо прежде всего иметь представлениеоб обширнейшей, внутренне закономерной литературной традиции, послужившей емуисточником и мизансценой. Для этого мы должны перенестись в Грецию эллинистическойэпохи.

Вырождение в IV в. до н. э. староаттической комедии, первобытно-народныйхарактер которой позволял непринужденно сочетать злободневную остроту с невероятнымифантасмагориями и забавлять требовательного зрителя фейерверком изящного и вместес тем непотребного остроумия, вызвало необходимость нормализации сценическогоискусства и создания некоего свода правил, по которым должна была строитьсяновая драма. Отцом литературоведения явился Аристотель, дело которого продолжилиего ученики - перипатетики во главе с Теофрастом. Та часть "Поэтики" Аристотеля,в которой речь, по всей видимости, шла о комедии и ямбографии, не сохранилась,но, анализируя трагедию, философ делает одно попутное предварительное замечаниеоб интересующем нас виде искусства: "Комедия же, как сказано, есть подражаниелюдям худшим, хотя и не во всей их подлости: ведь смешное есть лишь часть безобразного.В самом деле, смешное есть некая ошибка и уродство, но безболезненное и безвредное;так, чтобы недалеко ходить за примером, смешная маска есть нечто безобразноеи искаженное, но без боли". (Перевод М. Гаспарова.) Вполне возможно, что комедия,соответствуя представлениям Аристотеля о театре вообще, должна была, подобнотрагедии, стать инструментом очищения и исправления нравов, причем главным такжемог явиться переломный момент в мировосприятии героя, предрасположенного к нравственномуповедению и обращающегося к нему под влиянием того или иного поворота событий.

О том, как положения философии Аристотеля воплотились в последующей литературнойпрактике, нам было довольно трудно судить до того момента, пока в 50-х годахXX века не был обнаружен папирусный свиток с полным текстом пьесы Dyskolos ("Угрюмец","Мизантроп"), автор которой Менандр (ок. 342-293) был признанным корифеем новоаттическойкомедии и последователем Теофраста. Главный персонаж этой пьесы - неестественномрачного нрава старик-крестьянин Кнемон не вызывает неприятного чувства, таккак его тяжелый характер определяется ложным принципом: Кнемон считает каждогочеловека заведомо непорядочным и питает отвращение ко всем, кто не добываетсебе пропитания тяжелым трудом. Ошибочность его взглядов исправляет стечениеобстоятельств. Старик оказывается в колодце, и выручает его в конечном счетебогатый юноша, принадлежащий к той самой золотой молодежи, которую угрюмец такненавидел. Старик после этого полностью меняется, в результате чего юноша-спасительнемедленно получает руку любимой девушки - дочери Кнемона, а финал окончательновосстанавливает справедливость: неимущий сын нашего исправленного и подобревшегоконсерватора обретает нечаянное счастье с сестрой своего богатого приятеля,ставшего ему зятем.

Менандр с его несколько скучной, хотя и психологически выдержанной комедиейхарактеров превозносился небольшой образованной частью публики и заслужил особенноепризнание уже после смерти. Гораздо большей популярностью на сцене новоаттическоготеатра пользовались его старшие современники - Филемон и Дифил, комедии которыхдо нас не дошли, и мы можем судить о них лишь по отрывочным сведениям позднейшихписателей. Интерес современников к драматургии этих авторов, очевидно, становитсяпонятным, если принять во внимание новизну для комедии интриги того времени.Самые наглядные образцы произведений, в которых главную роль играют хитросплетениясюжета, дает нам другой эллинистический жанр - роман, также имевший большойуспех. За редким исключением авторы романов выводят перед нами безликих героев,которые могут быть скорее охарактеризованы как некие сюжетные единицы в сложномпасьянсе различнейших драматических событий. Оживить действие призван целыйнабор романтической мишуры: свирепые разбойники и богатые инкогнито, стихийныебедствия и колдовство окружают ослепительных (заметим - непременно скромныхи несчастных) красавиц и их пылких, но робеющих рыцарей. Путем совершенно невообразимыхкомбинаций роковые дама пик и туз треф в конце концов попадают на подобающееместо в колоде, никто не обижен, он и она, естественно, соединяются и живутсчастливо до самой смерти. (Комедия в отличие от романа не осмеливалась вывестина сцену свободную афинскую девушку иначе, чем в ореоле целомудрия и с успехомзаменила ее не менее несчастной и скромной... продажной женщиной, страдающейв лапах подлого сводника.) Подобная литература, конечно, представляет для насобразчик дурного вкуса, но и авторы, и читатели таких книг все же заслуживаютснисхождения: жанр приключенческого романа и приключенческой комедии поражал,повторяем, своей новизной; волшебное превращение жалких бедняков в сказочныхвельмож завораживало и отвлекало от будничных забот, и главное: дальнейшее развитиеэтого жанра, попавшего, как и прочие, в копилку римских литературных образцов,явилось благодатной почвой для гениальных вариаций Петрония и Апулея и на тысячелетиевперед определило ход литературного процесса во всех странах мира.

Мы остановились на основных чертах греческой комедии характера и интриги.Перед нами, таким образом, предстают болванки плавтовских пьес, бытовавшие влатинской обработке под именем паллиаты, комедии греческого плаща - паллиума(позднее появляется и тогата, комедия римского плаща - тоги). Паллиату ввелв обиход за поколение до Плавта тарентийский грек Ливии Андроник - зачинательримских литературный традиций, от громоздких и объемистых, по большей частипереводных сочинений которого заботливые грамматики сохранили 82 стихотворныхстрочки. В чем же отличие Плавта от Менандра, Филемона, Дифила, уже совсем неизвестногоДемофила, от других многочисленных комедиографов (мы знаем 160 имен!) и, наконец,от плоских латинских подражателей, наводнявших сцену до и после него, уже подего маркой, и заслуженно позабытых впоследствии?

Комедия Плавта "Грубиян", названная по прозвищу деревенского раба, появляющегосятолько в двух сценах вместе с городской служанкой Астафией, рисует нам весьмазабавную и примечательную метаморфозу. В первой сцене с Грубияном его неотесанностьвыливается в прямое хамство, причем в конце раб недвусмысленно дает понять,что хамит служаночке не из любви к искусству, но презирает ее, как и ее хозяйку,за то, что они выманивают у неопытных юнцов отцовские денежки. Иногда Грубиянвставляет в свою ругань деревенские словечки, а Астафия смеется над его простотой,впрочем, довольно осторожно - такой может и укусить. Содержание комедии совершенноне зависит от этих сцен: центральной фигурой является гетера Фронесия, влюбленнаяв юношу Диниарха, но стремящаяся также заработать на любвеобилии других поклонников.Контраст доплавтовского смысла этой комедии характера с разбираемым нами вариантомдемонстрирует второй диалог Астафии и Грубияна:

А. Чего ты хочешь?

Г. Жду, с тобой бы чмокнуться.

Приказывай, вели, чего захочется,

Я новый весь, характер старый бросил прочь,

Любить могу и даже девку взять себе.

А. Приятно слышать. А скажи, имеешь ли

Ты...

Г. Портмонет, сказать ты хочешь, может быть?

А. Да, да, ты ловко понял, что хочу сказать.

Г. Эй ты! С тех пор, как в город часто я хожу,

Болтливым стал я, подлинным присмешником.

А. Ну что за слово! Хочешь, может быть, сказать -

Насмешником?

Г. Присмешником - не то же ли?

А. Пойдем со мной, дружочек.

Непродолжительная городская жизнь превратила угрюмого крестьянина в легкомысленногокутилу. Это ли менандровское духовное обновление, аристотелевский безболезненныйкомизм? Недавний мужик, стал еще более жалким в своем новом качестве бесшабашногопролетария. Зато такой тип дает Плавту возможность для новых шуток: нахватавшийсямодных словечек деревенский парень гораздо смешнее, чем прежний неотесанныйгрубиян. Влюбленный юноша Диниарх в последних сценах пьесы, также как у Менандра,готовится к свадьбе с некогда соблазненной им девушкой (дополнительная сюжетнаялиния), но Плавт не был бы самим собой, если бы не ободрил своего героя возможностьюизменять жене с прелестной и "добронравной" Фронесией, которая в заключенииприманивает-таки к себе еще двоих содержателей, причем одновременно. В комедии"Вакхиды" подобревший и простивший ветреного юношу старик-отец награждаетсяблагосклонностью любовницы сына!

Комедия "Канат", представляющая переложение Дифила, с самого начала погружаетнас в водоворот волнующих событий: здесь и страшная буря, и таинственная жрицаморской Венеры, и несчастная девушка, и отчаянный влюбленный. Божество-звездаАрктур патетически сообщает нам, что боги наказывают нехороших людей и в конечномсчете добродетель всегда торжествует. (Кстати, все окончится к полному удовольствиюкак добродетельных, так и дурных.) Этот тон выдерживается довольно долго - героирассказывают о своих вещих снах, бесконечно жалуются на несчастную судьбу -и вся пьеса начинает уже отдавать тривиальнейшей мелодрамой, когда Плавту удаетсянаконец найти в своем оригинале мало-мальски смешной казус: сводник Лабрак пытаетсясхватить девиц, но девицы спасаются у алтаря божества, что дает право богатомустарику Демонесу вместе с рабом Трахалионом защищать их от насилия. На протяжениитрех сцен (без малого 200 стихов) продолжается перебранка, а запоздалое появлениегневного влюбленного - Плесидиппа, внесшего залог за одну из девушек, которыхЛабрак пытался увезти, и поэтому имеющего все основания немедленно потребоватьсводника к ответу, не останавливает, а наоборот затягивает и обостряет ситуацию:"Ты взял с меня задаток за женщину, а затем увез ее?!" - "Да я не увозил!" -"Ах ты еще и врать!" - "Да не увозил. Так, немного повозил..." и т.д. и т.п.Автор явно оседлал своего конька - следующие сцены, сюжетной основой которыхявляется пресловутое обнаружение неких предметов и опознание по ним девицы (мыс самого начала не сомневаемся, что она дочь богача Демонеса), дают нам замечательныепримеры плавтовского юмора: рыбак Грип, раб Демонеса, выловивший из моря саквояжс опознавательными знаками, не хочет отдавать его никому (это на протяжениитрехсот с лишним стихов!), так как все найденное является собственностью нашедшего.Трахалион убеждает его (и публику) в обратном, но Грип не сдается: "Когда япоймал рыбу, она моя" - "Что же, разве чемодан - рыба?" - "А ты разве не знаешьпро рыбу-чемодан?" - "Враки. Нет такой рыбы" - "Я - рыбак, я знаю. Ее, конечно,трудно поймать..." - "Чепуха. Ну и какого же эта рыба цвета?" - "Рыба редкая,дорогой кожи, бывает бордовая, а те, что побольше - черные...". Композиция,столь важная для комедии интриги, развалена; зрителю уже не интересна "играсудьбы", да он, может быть, и забыл, в чем, собственно, дело; тема справедливоговозмездия безнадежно забыта. Но все это с избытком возмещается поистине безудержнымострословием, солеными, а подчас и весьма тонкими шуточками: Птолемократия,жрица Венеры (выспренне): "По путям синим вас, значит, вез древо-конь" Палестра,девица (несколько огорошенная такой фразой): "Именно". (Перевод А. Артюшкова).Здесь уже можно усматривать пародию на высокопарный стиль мифологического эпоса,нашедшую яркое выражение в единственной плавтовской травестийной комедии "Амфитрион".Более того, нам представляется, что Плавт способен подняться до комической оценкисвоих греческих предшественников. В одной из финальных сцен "Каната" Грип насмешливозаявляет, что после того, как зрители похлопают глубокомысленным сентенциямкомедиографа, они возвращаются домой ничуть не лучше, чем были. Наш автор можетпойти и еще дальше, поиздеваться над самими типажами. В комедии "Псевдол" юношаКалидор прямо отвечает на шутки своего раба: "Не смейся над моими нелепыми жалобами.Я же влюбленный, а влюбленный обязан быть глуповатым, иначе неправильно...".

Отдавая должное традиционным методам анализа плавтовских пьес, отметим, чтоПлавт, как и другие римские авторы комедий, без сомнения (на это есть прямыеуказания грамматиков), употреблял прием контаминации - смешения двух или несколькихпьес, по отдельности недостаточных для выполнения художественного замысла новой,уже латинской драмы. Следы этого смешения у Плавта трудно отыскать в общем хаосеразноплановых сюжетных основ, всевозможных qui pro quo и отвлекающих вниманиебалаганных кунштюков. Однако Плавт контаминирует греческие пьесы опять-такине для того, чтобы путем создания новой фабулы или выведения на сцену новогохарактера достичь требуемого интригующего или облагораживающего эффекта, какэто позднее делал Теренций, но скорее в целях создания большего количества комическихположений, так как его единственная задача - смешить публику.

Нельзя не ценить изящную драматургию Теренция, попытавшегося стать латинскимМенандром и дать образец комедии, в которой греческое не было бы перемешанос римским, однако известно, что при первой постановке на римской сцене он стреском провалился. И мы убеждены в том, что когда Плавт пытался быть "правильным",зрители убегали с его спектаклей смотреть кулачных бойцов. Такой Плавт не нравилсяримлянам никогда. В эпилоге вышеупомянутой комедии "Касина", вторично поставленнойчерез много лет после смерти Плавта, вдруг от лица автора сообщается, что Касинабыла совсем не той, за кого мы ее принимали; она - свободная афинская девушка,а не рабыня и будет узнана и выйдет замуж за хозяйского сына. Учитывая все сказанное,резонно предположить, что основная сюжетная линия, делавшая пьесу "некассовой",была вылущена из нее каким-нибудь актером-антрепренером, а оставлены толькоразвлекательные диалоги и смешные ситуации, сопутствующие празднику свадьбыраба и рабыни. Результатом же добросовестности труппы по отношению к классикуявился этот неуклюжий и ненужный эпилог.

Итак, мы вполне понимаем Горация, строго судившего Плавта за несоответствиегреческим образцам, но, выбирая между менандровской пригожестью и плавтовскимуродством, между конструируемой стройностью комедии сюжета и плавтовским беспорядком,мы определенно склонны отдать предпочтение последним. Уникальность лучших образцовантичной комедии состоит в том, что они не боятся увлекаться смешным, не стесняютсясмеяться над всем, что может вызвать хохот, - над неприличными подробностями,над божественным благообразием, но и над хромотой калеки, над несчастьями обиженныхсудьбой: так раб Псевдол глумится над страданиями влюбленной парочки. В этомсмысле Плавт единственный из римлян близок театру Аристофана.

Но есть и другое, что сближает сочинения двух великих комедиографов - этоих народные корни. Староаттическая комедия "возникла из "фаллических" игр ипесен" (И.М. Тронский). Форма и содержание комедий Плавта заимствованы из Греции.Однако дух его пьес, преимущество отдельно стоящего диалога или сольной партииперед законченностью целого, вызывают ассоциации с италийской бессюжетной пьеской,с "ателлановскими россказнями", о глубочайшей древности которых свидетельствуютВергилий и Гораций. Эти праздничные прибаутки и грубо-добродушное, подчас непристойноевысмеивание друг друга, приобретавшие однако в т.н. фесцининских стихах резкийи злободневный характер, являют нам примитивные образцы народного творчества,известного и в более позднюю эпоху во многих странах Европы. В представлениивсе были одновременно и зрителями, и участниками. Сценой для таких "спектаклей"служила обыкновенная лужайка; театров в современном смысле этого слова римлянене строили еще и во времена Плавта, устраивавшегося со своей труппой прямо нагородской площади. Театральные игры по образцу греческих были введены незадолгодо Плавта, причем римским актерам долго не позволяли носить маски и только вполупристойном карнавале ателланы молодежь могла маскироваться. Постепенно прояснилисьтипы этих масок, близкие по содержанию к плавтовским типажам. Буффонада, фарс,балаган - эти определения, встречаемые во всех популярных работах о Плавте,постоянно обращают нас к простонародному элементу плавтовской драматургии, ксравнению с древним народным театром. Ателлана оказалась необыкновенно живучей- эти примитивные пьесы продолжали ставить (и запрещать) во времена Цезаря иКвинтилиана, а импровизированная комедия с ее Скарамуччо, Панталоне и Коломбинойсохранилась в Италии чуть ли не до XVIII столетия. Самым наглядным подтверждениемблизости Плавта к этой традиции является постоянное нарушение им сценическойиллюзии, прямое обращение к публике, конечно, гораздо более вежливое, чем уАристофана, - благорасположение зрителей давало Плавту средства к существованию,- но все же достаточно непринужденное, а подчас и резкое.

Любопытно, что даже самое имя нашего драматурга вызывает ассоциации с ателланой.Традиция дает нам правильное трехчастное имя - Тит Макций Плавт, а сам себяон называет несколько раз Плавтом, однажды Макком и Макком Титом. Первые двечасти стандартного римского имени приблизительно соответствовали нашим имении фамилии, а последняя была прозванием, которое давалось по самым разным признакам,и в частности по физической организации. Плавт - "плоскостопый" - стандартныйобразец такой клички. Имя Тит стало у древних писателей синонимом римлянина(ср. наше Иван). Набор фамилий был у римлян более ограничен, чем в других языках,так что если существовало фамильное имя Макций, оно непременно встретилось быгде-нибудь еще и было бы таким образом занесено в римскую "телефонную книгу".Однако такой фамилии не обнаруживается, и это не удивительно, так как Макк (какнаш Петрушка) есть попросту народное прозвание дурачка и шута и вместе с тем- один из типов примитивной комедии. "Петрушка (или Иван-Петрушка, что еще смешнее,если тебя действительно зовут Иван) сыграет вам новую комедию" - вот обращениеПлавта ко зрителю, переделанное на русский лад.

Мы подчеркнули отличия театра Плавта от современной ему литературной драмы,определившие причины его успеха у простонародной публики. Но Плавт вне всякогосомнения остался бы одним из сотен неизвестных авторов ателланы, если бы еготалант исчерпывался умением остроумно побалагурить и поводить за нос старика-пьяницуПаппа. Было бы неверно сказать, что наш комедиограф не умеет изобразить в своеймаске оригинальный тип или заинтересовать читателя гротескно-необычным поворотомсобытий. Монолог старика Эвклиона ("Клад"), обокраденного ловким рабом, - подлинныйшедевр плавтовской комедии характеров:

Я пропал! Я погиб! Я убит! Ой куда

Мне бежать и куда не бежать? Стой, держи!

Кто? Кого? Я не знаю, не вижу, я слеп!

Но куда мне идти? Где же я? Кто же я?

Не могу я понять! Помогите, молю.

Укажите того, кто ее утащил!

Что сказал ты? Тебе я поверить готов,

Человек ты хороший, видать по лицу.

Это что? Вы смеетесь? Всех вас знаю я.

Большинство из вас воры, сомнения нет...

Впрочем и здесь чисто плавтовская деталь - диалог со зрителем - усиливаетвыразительность и создает комический эффект. Когда в комедии "Пленники", которуюсам Плавт называет нравственной (она лишена женских ролей) и правильной, раб,героически защищающий своего хозяина, оказывается ему братом и избегает позорногои тяжкого наказания, мы не можем сдержать вздох облегчения. И все же достоинствасюжета и здесь состоят преимущественно в разрешении одной невероятной ситуации,мастерски-непринужденно созданной и обыгранной Плавтом: раб выдает себя за господина,а господин - за раба. Читать эти комедии, как и все произведения Плавта, следует,таким образом, сосредотачиваясь на отдельных диалогах и не боясь потерять извида целое.

Настало время поделиться скудным запасом имеющихся у нас биографических сведенийи упорядочить творчество Плавта хронологически. Отдельного жизнеописания несуществует. Даты рождения (около 250 до н.э.) и смерти (184) мы извлекаем изнаивно-восторженных восклицаний Цицерона, а немногочисленные подробности сообщаеттот же Авл Геллий. Родившись в городке Сарсины, в той местности на северо-восточныхотрогах умбрийских Апеннин, которая сравнительно поздно подверглась романизациии еще вполне сохраняла тогда свой национальный колорит, Плавт рано приехал вРим и начал работать в театре в каком-то неизвестном качестве, возможно - рабочимсцены или костюмером-хорагом. Он сумел накопить денег и пустился в торговыеоперации - это было тогда довольно рискованно, так как на территории западногоСредиземноморья не прекращались интенсивные военные действия, - в результатечего остался без гроша в кармане.

Поразительно, что расцвет творчества Плавта совпадает со второй пуническойвойной, самой опасной и кровопролитной из всех внешних войн Рима: римляне могливеселиться и наслаждаться искусством в то время, когда Италия лежала в руинах,один за другим отпадали союзные города и Ганнибал стоял у ворот. Между тем уПлавта встречается лишь одно бессодержательное упоминание этих впечатляющихсобытий ("Шкатулка", стихи 202-203). В отличие от Аристофана, драматургия которогослужит своеобразной летописью современной ему бурной государственной жизни,Плавт избегал политических острот. У него, как впоследствии у сатирика Луцилия,не было вельможных покровителей, а Рим, который всегда был строг к острословами при военном положении, естественно, должен был еще более ужесточить цензуру,мог нехорошо обойтись со своим шутом. Точно так же и выведение богов в качествеперсонажей комедии положений (эллинизм в лице сиракузянина Ринфона имел образцытаких пародийно-мифологических пьес) вряд ли могло быть одобрено, почему, какнам кажется, во всем варроновском списке и присутствует только одна такая пьеса- "Амфитрион". Плавта явно не привлекала судьба старшего собрата по искусствуГнея Невия, посаженного в тюрьму за попытку стать латинским Аристофаном. Кстати,наш автор не упустил случая посмеяться над неосторожным конкурентом ("Хвастливыйвоин", стихи 211-212). Зато Плавт в угоду военизированной публике обильно уснащаетсвои стихи военными метафорами - здесь и баллисты хитростей, и колбасные когорты,и тараны судьбы, и легионы несчастий (последнее, заметим, перекочевало в позднейшуюлитературу и теперь стало ходовым). Это, как и пожелание быть смелыми, как всегда,на страх врагам - типичный плавтовский подхалимаж того же низкого толка, чтои выпрашивание у зрителя аплодисментов в конце каждой пьесы.

По окончании своей деловой карьеры Плавт, вынужденный как-то бороться с нуждой,поступил на службу к мельнику и проработал у него какое-то время, достаточное,чтобы снова поправить денежные дела. До сих пор не опровергнуто мнение о том,что эта биографическая подробность вычитана грамматиками из текста плавтовскихкомедий и таким образом не является вполне достоверной. Мы предоставляем читателювозможность найти подтверждение или опровержение данной позиции. Очевидно одно:к тому времени, когда неудавшийся купец полностью посвятил себя театру в смешанномкачестве драматурга, антрепренера и актера, он сумел как-то раздобыть средства,необходимые для постановки спектаклей. Далее последовал быстрый и ошеломляющийуспех, в котором немаловажную роль сыграло то, что Плавт обслуживал своим остроумиемновый государственный институт - священный праздник, учреждавшийся регулярно,а иногда - экстренно, в связи с неблагоприятными знамениями, для того чтобыумилостивить божество, долженствующее отразить от народа и войска какую-нибудьнапасть. Так, о комедии "Псевдол" дидаскалии Амброзианской рукописи сообщают,что она была поставлена в 194 году на празднике, устроенном в честь экзотическойбогини малоазийского происхождения Великой Матери. В войске свирепствовала чумаи могучая Мать богов призывалась остановить болезнь. Заодно представлялась прекраснаявозможность поразвлечься, и тут как раз комедиограф вступал в свои права. Вточности неизвестно, должен ли был Плавт, как это имело место у греков, соревноватьсяс другими поэтами - в прологах нередки просьбы о беспристрастности. Плату он,как и другие, получал от начальника игр по уговору, и эти гонорары, позволившиеПлавту закончить свои дни безбедным человеком, указывают на то, что в римскихсценических играх значение забавы всегда превалировало над служением божествуи что латинские комические поэты в отличие от греческих сводились на положениеремесленников и шутов.

В настоящем кратком разборе мы не имеем возможности подробно остановитьсяна всех особенностях плавтовской драматургии, но о языке Плавта и его стихевсе же необходимо сказать несколько слов. Необычайно богатая и, увы, нелегкоподдающаяся художественному переводу архаическая латынь Плавта являет собойнастолько точный слепок языка той эпохи во всех его как жаргонных, так и литературныхслоях, что мы не удивляемся, когда оратор Лициний Красс находит в речах своейтещи Лелии "плавтовское звучание". При этом Плавт обнаруживает исключительноемастерство звуковой и словесной игры. Раб Сагастрион в комедии "Перс" на вопрос,как его зовут, отвечает: Vaniloquidorus (Пустобрехоподатель), Virginisvendonides(Девочкоторговец), Nugiepiloquides (Чепухоречивовещатель), Argentumexterebronides(Денежковысверливатель), Tedigniloquides (Поделомругатель), Nummosexpalonides(Льстивомонетчик), Quodsemelaripides (Койкогдастибритель), Numquampostreddonides(Никогдазатемневозвращатель) и Numquameripides (Нипочемнеотдаватель)! Прелестьэтих "имен", которые мы отважились переложить на русский, состоит еще и в том,что с латинскими существительными и глаголами в них смешаны те греческие словечки,которые были на слуху у каждого римлянина (ср. англ. money, ставшее в нашемязыке жаргонным). Знаменитый немецкий филолог XIX в. Фридрих Ричль, который"открыл новую эпоху в изучении Плавта привлечением сравнительных материаловязыка латинских архаических надписей" (Я.М. Боровский), подтвердил общее мнениеантичных ценителей о том, что главным достоинством нашего поэта является языкего комедий.

Не менее интересны метрические особенности плавтовских пьес, о которых даетпредставление перевод А. Артюшкова, выполненный размером подлинника. Стихи Плавта,ритмическое многообразие которых при всей своей архаичности не создает впечатлениянеуклюжести, сложнее воспринимаются тогда, когда в них вводится музыкальныйэлемент. В отличие от своих латинских современников Плавт не боялся вводитьбольшое количество длинных сольных партий, исполнявшихся под аккомпанемент флейты,что свидетельствует о его музыкальной одаренности. Другой известный латинист- Фридрих Лео - доказал близость плавтовских кантиков к греческим музыкальнымпьесам того времени, восходящим к еврипидовскому театру. Однако сличение началакомедии "Вакхиды" с недавно найденным отрывком комедии Менандра "Двойной обман"показывает, насколько иным становилось идейное содержание пьесы в результателирических вариаций Плавта.

В науке о Плавте всегда будет много спорных вопросов. Мы бросили лишь беглыйвзгляд на типические черты его театра, не касаясь таких важных частностей, каквопрос об авторстве 15 приписываемых Плавту прологов, произносимых божествомили одним из персонажей, а иногда и просто г-ном Прологом; исключительностьобраза плавтовского раба, торжествующего над господами и непременно приводящегов исполнение даже самые невероятные свои планы; намеренное огрубление Плавтомгреческих философских афоризмов. Мы обошли вниманием такие признанные традициейкомедии узнаваний и характеров par excellence, как "Два Менехма" и "Хвастливыйвоин". Однако мы надеемся, что у прочитавших эту книгу возникнет желание продолжитьсвое знакомство с Плавтом и обратиться к тем многочисленным работам, посвященнымего творчеству, в которых эти и другие вопросы разбираются более детально.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Театр Плавта