Паньков Н. М.М. Бахтин: ранняя версия концепции карнавала

Н. Паньков

М.М. БАХТИН: РАННЯЯ ВЕРСИЯ КОНЦЕПЦИИ КАРНАВАЛА

(Вопросы литературы. - М., 1997, № 5)

Чуть более пятидесяти лет тому назад, 15 ноября 1946 года, Ученый совет ИМЛИАН СССР собрался на защиту М.М. Бахтиным кандидатской диссертации «Рабле в историиреализма». Собрался далеко не в первый и далеко не в последний раз, собрался,как обычно собирался в дни традиционных, рутинных «защитных» прений. Довольноскоро, впрочем, выяснилось, что происходящее явно выбивается из дежурной колеи,ведь полемика сразу же разгорелась не на шутку, да и дело с самого начала принялоотнюдь не тривиальный оборот, завершившись в финале драматично и ярко... [1].

На защите присутствовали члены Ученого совета В.Ф. Шишмарев, В.Я. Кирпотин,Л.И. Пономарев, С.И. Соболевский, Л.И. Тимофеев, Н.К. Пиксанов, Н.Л. Бродский,И.Н. Розанов, Н.К. Гудзий, Б.В. Михайловский, И.М. Нусинов, А.К. Дживелегов,М.А. Цявловский [2]. Присутствовала и публика,зрители (по воспоминаниям В. Кирпотина, единственного из участников защиты,которого мне удалось разыскать, - числом около 25-30 человек) [3],кое-кто из которых принял участие в диспуте...

Известно, что Жан Вилар поставил в своем театре спектакль по стенограмме суданад Робертом Оппенгеймером, знаменитым американским физиком, осужденным за отказ- после Хиросимы - проводить ядерные исследования, участвовать в создании водороднойбомбы. Кажется, сама история проявилась в драматическом действе чуть ли не шекспировскогонакала, и даже менять не пришлось ни единого словечка: документ «заключал» всебе готовую пьесу. Убежден, что и стенограмму этой защиты в ИМЛИ можно блистательнопоставить на сцене, и тогда уже немного другая грань примерно той же мировойэпохи ожила бы перед нами и, вероятно, поразила бы кого-нибудь игрой великихстрастей и мелких расчетов, переплетением страха, комизма, благородства и нелепости...

Должен признаться, что я смотрю на этот документ скорее взглядом биографа,нежели взглядом историка или теоретика культуры. Но, разумеется, стенограммазащиты не только дает новый материал для многих доселе бедных деталями страницжизнеописания Бахтина, а еще и имеет немалое концептуальное значение. Вместес дополнительными сведениями о творческой истории книги здесь содержатся данныепо сути обсуждавшейся на защите научной проблематики. Некоторые из теоретическихвопросов мы затронем по ходу того, как будет разворачиваться воссоздаваемаянами картина.

И все же в первую очередь защита будет интересовать нас как яркое событиев судьбе Бахтина и в жизни русской науки ХХ века. Давайте попытаемся, словнобы следуя Жану Вилару, представить документальную запись стенограммы в видеспектакля - высокой драмы, а отчасти научной комедии и даже буффонного зрелища.Главное, конечно, - драма. А драма - это прежде всего действующие лица, характеры.За неимением места и достаточных сведений не берусь давать подробные портретыучастников интриги. Ограничусь лишь несколькими, что называется, «замечаниямидля господ актеров», отдельными штрихами духовного и внешнего облика «персонажей».

Бахтин Михаил Михайлович. Это - центральный герой драматической коллизии,которому мы постараемся не навязывать монолитно-бравурного имиджа, чтобы невпасть в столь нелюбезное его сердцу «самозванное серьезничанье культуры» (М.В.Юдина). Многоцветность человеческого бытия ощущается здесь в полной мере, ипротагонист не только окружен ореолом мужества и отваги, но также вызывает улыбкусвоей простодушной беспомощностью как перед циничным подлаживанием к политическойконъюнктуре, так и перед боязливым доктринерством.

С одной стороны, фактически на защите решается участь Бахтина. Больше пятнадцатилет огромного труда, неудачи, уступки, но плод компромиссов [4]- всего только право отчаянно штурмовать академическую Бастилию. Победа, прорывозначают выход из полулегального положения, в перспективе хоть какие-то публикациии возможность продолжать свои разыскания. А обстоятельства сугубо враждебны:как раз вскоре после сдачи документов для защиты в ИМЛИ - знаменитый докладЖданова, знаменитое постановление ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград»... Шансовпочти нет, но Бахтин не уклоняется от битвы и сражается, как лев. Присутствовавшийна защите Б.И. Пуришев рассказывал, что Бахтин в кульминационные моменты кричалсвоим противникам: «Обскуранты! Обскуранты!» - и гневно стучал костылями обпол (мне это любезно сообщила Ю.М. Каган). Правда, этот рассказ апокрифичен,стенограмма его не подтверждает, единственный свидетель и участник, с которыммне удалось побеседовать (В. Кирпотин), тоже ничего подобного не помнит, даи возглас «Обскуранты!», по-моему, больше представим в устах Пуришева (знатокаи поклонника «Писем темных людей»), чем в устах Бахтина. Но все равно этот маленькийхудожественный рассказик прекрасно доносит до нас грозовое дыхание напряженнейшегодиспута.

А с другой стороны - возникает неуловимый привкус комедии. Нет, не веселойи легкой, но идейной, витийственной, с резонером и сатирическим колоритом «стаффажа»(вроде «Мизантропа» или «Горя от ума»). Четыре месяца назад этот же самый Ученыйсовет единогласно постановил присудить степень доктора филологических наук «беззащиты диссертации» А.М. Еголину [5], работникуОтдела культуры ЦК, человеку «абсолютно безликому» [6],не обладающему особыми заслугами перед наукой. И вот сейчас они буквально ДЕМОНСТРИРУЮТбезрассудную принципиальность, хотя в то же время - и душевную широту: концепциюдиссертанта в корне опровергают, но его самого склонны и похвалить. Причем сработой, естественно, никто по какому-то недоразумению не познакомился. Случайскользкий, они и начеку: пробьется Бахтин - хорошо (они ведь его, в общем-то,поддержали), не пробьется - так ведь они же проявили бдительность... Прочитавже работу, надо было сразу определяться. Это нелегко - риск!

Порой мелькнет и буффонада. Рабле - автор комический, но об исследовании егошуток разговор идет иногда с такой зловещей серьезностью, что крайности сходятся,а страшное причудливо переплетается со смешным: и тогда в академическом спореиспользуется аргументация, кажущаяся пародией на процедуру идеологической «чистки»(или же сценкой из некоего уморительного балагана, в которой автор не скупитсяна гротескные мотивы). Я очень ясно вижу, как мог бы выглядеть следующий, кпримеру, эпизод, где театральный почерк Вилара пришлось бы дополнить чем-нибудьиз эффектов, свойственных абсурдисту Хармсу. Вообразите - пестро раскрашенныйклоун прыгает, крутится колесом и в промежутках между своими прыжками патетически,но не очень мелодично кричит: «И если ставится вопрос о реализме, о том основномтечении, которое мы поддерживаем, которое поддерживали наши лучшие литературоведы,как Герцен, Белинский, Добролюбов, Чернышевский, Ленин и Сталин, мне кажется,нужно было бы поговорить о том, что уже отразилось в этой диссертации из этихвоззрений наших лучших людей» (72). Каково!.. Бахтину, полагаю, в этот моментбыло не до смеха, - хотя мы ныне уже можем посмеяться над нелепостью подобныхполемических экзерсисов...

В соответствии с устоявшимся ритуалом защита открылась вступительным словомдиссертанта. Оно позволяет несколько уточнить расстановку, быть может, сравнительномелких, но несомненно важных акцентов в творческой истории «Рабле». Например,логика движения исследовательской мысли Бахтина обычно представляется так: «Изучениероманов Франсуа Рабле привело Бахтина к заключению, что в них выявилось и вышлона поверхность противоборство двух культур Средневековья - церковной, ученой,официальной, с одной стороны, и народной, карнавальной, смеховой - с другой»[7]. Этот тезис А.Я. Гуревича не может не показатьсясамоочевидным, ибо в науке вывод, по идее, всегда следует за наблюдением наднекоторой совокупностью фактов. Но из вступительного слова Бахтина во времязащиты мы узнаем, что в действительности дело обстояло несколько сложнее: так,да не совсем, а кое в чем даже наоборот. В основе-то, конечно, лежала индуктивнаясхема (в своем заключительном слове на защите Бахтин говорил: «Я не подошелс готовой концепцией, я искал и продолжаю искать...» - 92), вот только выгляделаона совершенно иначе. Не изучение Рабле подтолкнуло Бахтина к открытию противоборствадвух культур средневековья, а открытие двух культур средневековья (прежде всего- народной) побудило Бахтина изучать Рабле: «Я решил сделать его (Рабле. - Н.П.)предметом своего специального исследования, но он все же не стал моим героем.Он был для меня лишь наиболее ясным и понятным выразителем этого мира. Так чтогероем моей монографии является не Рабле, а эти народные, празднично-гротескныеформы, но традиции, показанные, освещенные для нас в творчестве Рабле» (57).

То, что отметил А. Гуревич, правда, тоже имело место, - но в ослабленном,преображенном, «снятом» виде и во вторую очередь. Всерьез задумавшись над Раблеи звучащей у него «мелодией гротескных образов», Бахтин острее взглянул на открытоеявление, ощутил дополнительный импульс к получению новых выводов: «И для того,чтобы эту основную мелодию Рабле расшифровать, мне пришлось обратиться к литературесредних веков» (57). И далее: «Для меня выдвигалась эта анонимная литературасредних веков, латинские пародии - это целый грандиозный мир, это такая книгапо своим объемам, которой я мог охватить ничтожный участок...» (57).

Существенно и другое. «Рабле» порой считают книгой неорганичной для Бахтина,как бы невесть откуда «взявшейся» [8]. Сам авторна защите, приподнимая завесу над своей творческой лабораторией, хотя бы пунктиром,но все же наметил «диалогизующий контекст», окружавший эту книгу, а также фон,на котором она создавалась. И Рабле предстал перед нами в практически непосредственномсоседстве с Достоевским! Можно даже, наверное, предположить, что уже в периодработы над «Проблемами творчества Достоевского» Бахтин впервые обратил пристальноевнимание на фигуру Рабле и впервые замыслил книгу о нем. Но в то время он ещене чувствовал себя готовым к такой работе. Не случайно в первой редакции «Достоевского»обширный раздел о мениппейной традиции и вообще о жанровых истоках еще отсутствовал.

Давно работая над теорией и историей романа, Бахтин встретился с формами,построенными на отражении не-готового бытия, на принципиальной незавершимостии незавершенности. Особенно яркой в этом смысле исследователю показалась формаменипповой сатиры, в которой он увидел прообраз «Бобка» и «Сна смешного человека»Достоевского: «Когда я на материале, изученном мною, подошел к Достоевскому,я был поражен, как он сумел воссоздать этот замечательный жанр» (56). То естьполучается, что слова Бахтина: «Рабле первоначально не был для меня самоцелью»(55) - относимы в определенной степени и к Достоевскому. Разумеется, над книгойо Достоевском он работал уже с начала 1920-х годов, но народно-праздничная стихияраскрыла новые грани в творчестве изучаемого писателя, подсказала совершенноиной, чем прежде, ракурс восприятия. Возможно, что книга, посвященная Рабле,так же как и знаменитая четвертая глава «Проблем поэтики Достоевского» являлисьлишь ответвлениями одной темы, а должны были, вероятно, стать главами одногограндиозного, но, увы, так и не написанного труда... [9]:«Это касается чисто исторической стороны, и я вдался в эту область, почти совершеннонеизученную. И когда я по этой области блуждал, я натолкнулся на Рабле, в которомэтот мир незаконченного, незавершенного бытия, мир гротескных форм очень последовательнораскрыт...» (56).

Вступительное слово отсылало всех присутствующих как к важному источнику дополнительныхсведений к достаточно обширным тезисам объемом в 20 страниц (позднее подобныепечатные материалы стали именоваться авторефератом диссертации) [10].Причем Бахтин, конечно, отдавал себе отчет в том, что «Рабле в истории реализма»совершенно не отвечает требованиям, предъявляемым к жанру диссертации в СССРтого времени, о чем сразу же предупредил членов Ученого совета и слушателей:того, «кто ищет полной картины, биографии и именно места Рабле в его ближайшемвременном контексте, во французском Ренессансе в ХVI веке во Франции — здесьмоя работа не удовлетворит. этот вопрос я совсем оставил, но зато рольэтой традиции в моей работе удалось отразить» (58). Прогноз оправдался: дефицитанедовольных на защите не наблюдалось. Это и подогревало постоянный накал дискуссии,завязавшейся уже в процессе зачитывания своих отзывов официальными оппонентами...

Смирнов Александр Александрович. Первый официальный оппонент. Ему 63года. Во время учебы в Санкт-Петербургском университете дружил с А. А. Блоком[11]. В 1910-е годы яро поддерживал авангардизм,тесно контактировал со многими представителями тогдашних артистических кругов[12]. Позднее переориентировался на классику.Сильный профессионал. Разносторонний исследователь. Талантливый организатор(в РГАЛИ я листал папку с материалами по подготовке Смирновым собрания сочиненийМольера в издательстве «Academia»: большущая работа [13].А таких собраний напечатано не одно...).

Смирнов, несомненно, был искренне убежден в ценности бахтинской книги. В иномслучае он не стал бы ни руководствоваться личными симпатиями, ни настаиватьна присуждении Бахтину степени доктора. В своих письмах к Д.Е. Михальчи он нераз хвалит Н.Г. Елину и ее «прекрасную» работу. Но в декабре 1945 года отказываетсярекомендовать ее в докторантуру ИМЛИ, потому что «рановато» и «боялся показатьсяназойливым институту» [14] (и далее: «Елина приняламой ответ очень мило и благородно, - видимо, вполне поняла меня»). Смирнов отнюдьне мягкотел и способен, по его собственному признанию, «довольно остро» критиковатьдаже немалые авторитеты. Так, в мае 1944 года он приезжал в ИМЛИ для участияв разборе первого тома «Английской литературы» и выступил очень нелицеприятно.Особенно досталось М.П. Алексееву: «В его статьях, помимо плохой (проще говоря- никакой) методологии, я нашел ужасно много ошибок и стилистических нелепостей.Прямо конфуз!» [15].

Первым предложив ходатайствовать о превращении кандидатской защиты в докторскую,Смирнов в своем отзыве высказал тем не менее ряд серьезных замечаний. Не останавливаясьсейчас на этом сколь бы то ни было подробно, отметим только один момент, которыйеще пригодится нам чуть позже. Гротескная образность у Рабле, взятая в целом,безусловно, не омертвела, а принадлежит к живым эстетическим явлениям, - соглашаетсяСмирнов с диссертантом. Однако «далеко не все формы встречающейся у него (Рабле.- Н.П.) гротескной образности обладают одинаковой степенью жизни» (63), многиеиз них переосмыслены на новый лад, используются как чисто декоративные элементыи т. д. Среди нескольких примеров подобного рода фигурирует следующий: «...сильнойнатяжкой кажется мне, на стр. 312, упоминание пушкинского «Скупого рыцаря» поповоду темы «страха перед сыном как неизбежным убийцей и вором». Пушкинскаядрама - глубокая социально-философская гуманистическая концепция, не имеющаяникакого отношения к народно-обрядовой образности» (64). У нас еще будет поводвернуться к данному пассажу...

Нусинов Исаак Маркович (Мойсеевич). Второй официальный оппонент. 57лет. С юности участвовал в революционном движении, входил в состав Бунда. Многолет прожил в эмиграции (вернулся только после Февральской революции 1917 года).Подобно Бахтину, рано начал страдать тяжелыми болезнями (туберкулез позвоночника).В 1919 году вступил в компартию. В 1925 году защитил диссертацию «Проблема историческогоромана». Преподавал в Коммунистической академии, Институте красной профессуры,Первом и Втором МГУ (то есть в нынешних МГУ и МПГУ) [16].В начале своего научного пути часто впадал в вульгарно-социологические крайности,в 1930-1940-е годы стал подвергаться критике за отступления от ортодоксальногомарксизма, за право-либеральный уклон и абстрактно-гуманистические тенденции[17]. В конце концов через несколько лет послезащиты Бахтина был репрессирован и погиб во время пресловутой кампании по борьбес космополитизмом.

Нусинов поддержал предложение Смирнова о том, чтобы просить ВАК не ограничиватьсякандидатской степенью за «Рабле в истории реализма». «Большую положительнуюценность исследования М.М. Бахтина» он увидел в показе того, как образы Рабле«выросли из соответствующих элементов средневекового быта народных масс, средневековыхпразднеств, из всей средневековой антицерковной народной игры» (66). Но достоинствамиработы, по мнению оппонента, обусловлены и многие имеющиеся в ней недочеты.Прежде всего - из-за увлечения Бахтина вопросом о генезисе романа. «Рабле данвне атмосферы французского Ренессанса», оторван от своей «непосредственной литературнойсреды» (66), от контекста представлений ученого гуманизма (Телемское аббатство,борьба со схоластикой и т. п.). Далее Нусинов, подобно Смирнову, возражает противпричисления Бахтиным пушкинского «Скупого рыцаря» к «распространенному мифическомумотиву страха перед сыном, как неизбежным убийцей и вором» (цитата из работыБахтина, приведенная Нусиновым): «Барон «знает, что сын по самой своей природеесть тот, кто будет жить после него и будет владеть его добром, т. е. убийцаи вор». Это упрощение. Взаимоотношения барона и сына отнюдь не проистекают отэтого мифа. Они продиктованы несравненно более сложными социально-философскимипроблемами» (67). Как видим, - снова «Скупой рыцарь». Что ж, это еще раз доказываетважность затронутого здесь мотива. Однако пока не время основательно взятьсяза его обсуждение...

Дживелегов Алексей Карпович. Третий официальный оппонент. 1875 годарождения. Окончил Московский университет в 1897 году. С 1915 года начал преподаватьв различных вузах (Нижегородском народном университете, Московском народномуниверситете имени Шанявского, Первом МГУ и т. д.) [18].В 1930-е годы получил степень доктора искусствоведения без защиты диссертации[19] и был приглашен в ИМЛИ, до 1946 года заведовалтам сектором западных литератур, но незадолго до защиты Бахтина перешел в Институтистории искусств. Л.П. Гроссман так подвел итоги деятельности Дживелегова, произносяречь по поводу его смерти в 1952 году: «...стиль изложения Алексея Карповичаотличался предельной простотой и, можно было бы сказать, - подлинной демократичностью.Недаром он начинал свою деятельность в народных университетах и выработал вэтих массовых аудиториях выдающийся популяризаторский дар. Его книги, написанныена сложные и трудные проблемы мировой культуры, общепонятны и общедоступны.Они написаны простым и точным языком - поистине общенародной речью, цель этогоизложения не яркость красок, а четкость линий, не оригинальность узора, а точностьи отчетливость всей экспозиции. Отсюда поразительная ясность картины. Контурыего рисунка никогда не дрожат и не расплываются» [20].Талант Дживелегова как педагога и популяризатора отмечала и Е. Евнина: «На егодоклады сбегался весь институт. Алексей Карпович отличался открытым и искреннимдоброжелательством, особенно по отношению к молодежи, которая всегда вокругнего толпилась. «Карпыч» появлялся обычно с шутками и веселыми рассказами, какбы внося в наш деловой мир свободную, раскованную и жизнерадостную стихию своейизлюбленной эпохи Возрождения» [21]. Такое жевпечатление Дживелегов произвел и на Т.Л. Щепкину-Куперник: «...мне кажется,что рядом со мною сидит милый профессор с умными и слегка насмешливыми глазамии рассказывает мне сказки об итальянском Возрождении...» [22].И Евнина, и Щепкина-Куперник пишут о красоте и доброте Дживелегова. Евнина называетего «удивительно красивым стариком» и покаянно повествует об эпизоде, когдаобычно приветливый, разговорчивый и веселый «Карпыч» встретил «тяжелым и отчужденныммолчанием» ее тираду, одобряющую - в духе времени - один из процессов 1937 года.Щепкина-Куперник размышляет о том, что миновали дни ее молодости и избалованностисудьбою: «Теперь меня особенно трогает и поражает человеческая добротако мне; и среди людей, трогающих и поражающих меня, - очень заметное место занимаетеВы, и Вашу красивую, кудрявую голову я всегда вспоминаю ласково и благодарно»[23].

Отношение Дживелегова к диссертации Бахтина мы лучше всего можем почувствовать,сравнив концовку его отзыва о ней с концовками рецензий на другие диссертации.Вот, например, вывод о работе Г.Н. Бояджиева: «Книга его, как часть и как целое,несомненно заслуживает того, чтобы ее автору была присвоена степень кандидатаискусствоведческих наук». Или: «Приведенные замечания нисколько не умаляют достоинствработы тов. Кучборской, и я считаю, что степень кандидата филологических наукею вполне заслужена» [24]. На защите же БахтинаДживелегов эмоционально восклицает: «...когда я смотрю на лежащий передо мноюогромный том, полный такой эрудиции, свидетельствующей о превосходном владенииметодом исследования и, попросту говоря, представляющий очень талантливую научнуюработу, я думаю: неужели степень кандидата филологических наук является достаточнымпризнанием достоинств такой работы?» (69). И далее: «Смешно, конечно, за такуюработу давать степень кандидата, она, понятно, заслуживает степени доктора филологическихнаук» (71). Однако, говорит по ходу дела Дживелегов, в исследовании Бахтинаесть стороны, «которые отнюдь не являются бесспорными»: «Так мысль о почтимистической важности для Рабле представления о том, что М.М. Бахтин называетматериально-телесным низом, мне кажется излишне преувеличенной» (68). Не желаяполемизировать «по деталям» с диссертантом, восхитившим его своей одержимостьюи эрудицией, Дживелегов все же присоединяется к замечанию Смирнова и особенноНусинова о недостаточной изученности в диссертации «той беспощадной борьбы общественныхгрупп, которая происходила в то время, когда он (Рабле. - Н. П.) жил, работали писал» (70).

После выступления Дживелегова был зачитан короткий, довольно сдержанный, нооднозначно положительный отзыв академика Евгения Викторовича Тарле. Этотзнаменитый советский историк, судя по имеющейся у меня информации, на защитене присутствовал, однако тоже должен быть упомянут как «внесценический персонаж»нашего воображаемого «спектакля» [25]. Тарлепохвалил Бахтина за «тонкость» и «оригинальность» его исследования, назвав «превосходными»главы о литературном влиянии Рабле на ХVII и ХVIII века (71). Быть может, особеннопримечательно здесь то, что признавались несомненно интересными и важными установленныедиссертантом связи и параллели между Рабле и Гоголем (71). Практически все остальныевыступающие либо говорили об этих параллелях очень осторожно, либо их критиковали.Скажем, Нусинов, словно предвидя свою будущую гонимость в качестве «безродногокосмополита», не преминул специально отмежеваться от рискованных предположенийтакого типа: «Смех Гоголя питался самой украинской действительностью, а не этимизанесенными с Запада литературными влияниями» (67). После защиты, когда Высшаяаттестационная комиссия решала вопрос о докторской степени Бахтина, проблемасоотношения Гоголя и западной народной культуры приобрела особую остроту, сделавшисьодним из «камней преткновения» на тяжелом пути ученого к желанной цели [26].

Вслед за Смирновым, Нусиновым, Дживелеговым (и Тарле) свои мнения изложили«неофициальные оппоненты», среди которых первой оказалась М.П. Теряева. Жаль,что далее мы не сможем описывать все происходящее в хронологической последовательности,адекватно соблюдая порядок, в котором участники этого драматического «действа»появлялись на «авансцене». Наша сверхзадача - воспроизвести дальнейший ход защитыв каком-то более концептуальном и сжатом виде, когда на первый план выдвигаетсяне просто внешняя эмпирика, но психологическая суть действующих лиц, важнейшиеоттенки обсуждаемых идей и проблем. Нет, событийный ряд, конечно, крайне интересени в любом случае не останется вне сферы нашего внимания, однако из-за недостаткаместа придется все же хотя бы частично жертвовать «контекстом» события радиего «подтекста».

После длинного выступления Теряевой говорили: Н.К. Пиксанов, Н.Л. Бродский,Д.Е. Михальчи, [И.Л.] Финкельштейн, [Е.Я.] Домбровская, А.К. Дживелегов (вовторой раз), А.А. Смирнов (во второй раз), И.М. Нусинов (во второй раз), Н.Л.Бродский (во второй раз), В.Я. Кирпотин, Б.В. Залесский, А.А. Смирнов (в третийраз!), Б.В. Горнунг. В общей сложности диспут длился более семи часов [27].Причем трудно предположить, какие именно его мгновения были самыми напряженнымии потому заслуживающими обязательного обзора: тут, как это ни странно звучит,сплошная и тотальная кульминация... Смирившись с неизбежной неполнотой отражения,продолжим наш очерк, набросанный словно бы лишь пунктирными линиями, стараясьпо мере возможности увеличить темп и «плотность» повествования...

Теряева Мария Прокофьевна. Возраст ее мне выяснить не удалось. Некоторыебиографические сведения можно почерпнуть из ее письма 1947 года в Комиссию потеории литературы и критике Союза писателей, которое адресовано Фадееву: «Ячлен партии, окончила МГУ. Там еще в 1923-30 гг. я вела борьбу против вульгарнойменьшевистской социологии Переверзева» [28].В том же абзаце она сообщает, что работала до июля прошлого (то есть 1946) годав МГПИИЯ.

М. Теряева представляет собой занимательный и загадочный психологический феномен.Мотивам и характеру ее поведения, честно говоря, мне хотелось бы посвятить целуюсаркастически-уничижительную диатрибу. Но одновременно я чувствую необходимостьстремиться к соблюдению пусть и относительной, но все же объективности. Не знаю,правда, возможно ли это: как писал Андре Вюрмсер, «в каждом биографе есть что-тоот составителя жития святого». И тем не менее... Постараемся воздержаться отподозрения в пристрастии к мелким склокам и т. п. Давайте по крайней мере неоткажем человеку в многомерности, масштабности духовного мира. Нельзя исключитьтого, что М. Теряева пламенно верила в отстаиваемые марксистские идеи и абсолютноискренне, вполне бескорыстно старалась предотвратить всяческое их утеснение,искажение или даже недооценку. В контексте нашей драмы М. Теряева - это, несомненно,своего рода Яго, но Яго в юбке и (допустим) без обиды за свою обойденность.Образ в каком-то смысле величественный, хотя внушающий ужас. Вся жизнь для нее- только борьба, и врагов она предпочла бы уничтожить, даже если они и сдадутся.А уж если не сдаются!..

В конце 20-х М. Теряева крушила Переверзева, в 1946 году ударила по Бахтину,в только что процитированном письме к Фадееву обрушилась на «порочные теориии практику проф. Нусинова». Она излагает здесь все этапы и перипетии своих «боев»:как выступала в министерствах, на парткомах и собраниях, как бомбардироваларедакции многих газет и журналов своими письмами и разгромными статьями, требуяошельмовать книгу Нусинова «Пушкин и мировая литература». Слова Т.Л. Мотылевойна Ученом совете МГПИИЯ («Ошибка Нусинова заключается в том, что он увлексявнеисторическим сопоставлением разных образов и явлений») она квалифицируеткак «дамскую терминологию, а не марксистскую партийную критику»...

Монолог Теряевой и вообще ее зловещий образ очень существенны для характеристикиакадемических (да и политических) нравов соответствующей эпохи, хотя к научномусодержанию дискуссии практически ничего не добавляют. В ответ на сомнения Залесскогов компетентности Теряевой Кирпотин восклицает: «Первый выступавший товарищ -это не прохожий, это кандидат наук в области западной литературы» (90). В документахГАРФ (ни в бывшем ЦГАОР - Центральном государственном архиве Октябрьской революции,ни в бывшем ЦГА - Центральном государственном архиве - РСФСР), связанных с ВАКи Министерством просвещения, личного дела М.П. Теряевой я не обнаружил [29],так что даже не знаю, какова ее тема и когда она защитила диссертацию. Но вРГАЛИ, в архивном фонде журнала «Литературный критик», хранятся две ее статьи:«Стендаль и буржуазный реализм» и «Стендаль - основоположник реалистическогоромана ХIХ в.», написанные в середине 30-х [30].Это позволяет предположить, что М. Теряева «глубоко» и успешно (то есть в светепоследних партийных постановлений) изучала Стендаля. Тем самым Яго получил вожделенныйлейтенантский чин, но ненависть к генералу и абстрактному гуманисту Отелло осталась...

Пиксанов Николай Кирьякович. 68 лет. Член-корреспондент АН СССР с 1931года. Окончил Юрьевский (Дерптский) университет. Автор более 600 научных работ[31].

В контексте научной драмы под заглавием «Защита Бахтина», сюжет которой мыпытаемся проследить, крайне интересен фрагмент из книги мемуаров Э.Г. Герштейн«Лишняя любовь», повествующий о Пиксанове: «Когда я была студенткой МГУ, я занималасьу него в семинаре по Карамзину. У меня осталось к нему неприязненное чувство,потому что он кисло отнесся к моей работе. Я считала его педантом. Может быть,я тогда и не была права, но вот когда он громил Бахтина на защите его диссертациио Рабле, тут уж консерватизм педанта Пиксанова не вызывал сомнений. Дело происходилоуже в 1947 году, то есть непосредственно после постановления ЦК о Зощенко иАхматовой, на долгие годы наложившего печать мракобесия на всю нашу культуру.Тарле в своем письменном отзыве писал о мировом значении книги Бахтина о Рабле,Дживелегов назвал эрудицию Бахтина сокрушительной и беспощадной, один молодойаспирант, ломая руки от смущения, говорил, что работы Бахтина несут свет, аПиксанов, густо ссылаясь на Чернышевского, негодовал: Бахтин, мол, загоняетгения эпохи Возрождения назад в средневековье! А Бахтин так разошелся, что,опираясь на костыли, ловко прыгал на своей единственной ноге и кричал оппонентам:«Всех пора на смену!» Дживелегов, пытаясь разрядить атмосферу, объявил: «Ещеодна такая диссертация - и у меня будет инсульт». Все это я как бы уже предчувствовалав тот день в Петергофе. В саду академического санатория важно прогуливался подорожкам напыщенный Пиксанов...» [32].

Как только я прочитал эти строки, я постарался разузнать номер телефона мемуаристкии затем сразу же позвонил ей. Выяснилось, что, к сожалению, на защиту БахтинаЭ.Г. Герштейн не приходила и знает о ней только по рассказам очевидцев (не помняуже - кого именно). Как видим, изучаемое нами событие было просто-напросто легендарнымво второй половине 40-х годов. Дата защиты в воспоминаниях приводится неточно,однако многие другие детали верны, только бунтарский возглас Бахтина несколькоизменен по сравнению со свидетельством Пуришева (что обусловлено либо фрагментарностьюцитирования Бахтина, который, предположим, мог ведь кричать: «Обскуранты! Всехпора на смену!» - либо неизбежным искажением передаваемой от человека к человекуизначально достоверной информации, либо присущей всякому мифу вариативностьюмотивов).

Нас сейчас больше всего занимает фигура Пиксанова. Мемуаристка квалифицируетего как напыщенного консерватора, причем слова о напыщенности нескрываемо субъективны,а тезис о консерватизме аргументируется фактом неприятия бахтинской концепциинародно-праздничной культуры как источника многих мотивов романа Рабле. Смыслвыступления Пиксанова на защите был именно таков, о чем мы скажем чуть позже,словно бы суммируя возражения трех самых активных противников Бахтина (противниковпо преимуществу с научной, а не с вульгарно-политизированной точки зрения, какв случае с Теряевой).

Бродский Николай Леонтьевич. 65 лет. Окончил Московский университет.За участие в студенческих беспорядках в 1901 году сидел некоторое время в Бутырскойтюрьме. В 1907 году совершил поездку по университетам Франции, Германии и Австрии.Преподавал в различных учебных заведениях Екатеринослава, Смоленска, Москвы,Твери. Ученую степень доктора филологических наук получил без защиты диссертации.В 1943 году неудачно баллотировался в академики. Основные работы - капитальныебиографии Пушкина и Лермонтова. В 1946 году - заведующий сектором русской литературыи руководитель группы изучения жизни и творчества В.Г. Белинского в ИМЛИ [33].В октябре 1946 же года состоялось общее собрание сотрудников, длившееся тривечера (!). «Учитывали» то, что изрек Жданов, пересматривали свою жизнь и работув свете последних партийных постановлений. В архивных документах института сообщается,что 23 участника прений «говорили об осознанных ими своих ошибках, вскрывалиошибки своих товарищей, невзирая на лица» [34].И далее: «Особенно интересными в этом отношении были выступления зав. секторомН.Л. Бродского и А.А. Елистратовой, секретаря партийной организации И.Н. Успенскогои мл. научного сотрудника В.В. Яковлева».

В начале 1920-х годов линии судьбы Бродского и Бахтина, кажется, на некотороевремя сходились. По данным Госархива Витебской области, Бродского, тогда профессораСмоленского университета, приглашали в местный пединститут для чтения лекцийпо русской литературе (а Бахтин там был штатным преподавателем) [35].Однако на защите Бродский выразился так: «...передо мной человек, давно мнезнакомый по работам о Достоевском...» (80). Не знаю, то ли они так лично и невстретились в Витебске (занятия всегда оказывались по разным дням?), то ли Бродскийпросто предпочел об этом не упоминать...

Кирпотин Валерий Яковлевич. 48 лет. Учился, а затем преподавал в Институтекрасной профессуры. Секретарь комиссии по проведению I съезда писателей и организацииСоюза советских писателей. В 1946 году - заместитель директора ИМЛИ [36].

С Кирпотиным мне удалось встретиться в 1992 году. Будучи человеком преклонноговозраста, он, увы, сумел вспомнить немногое. Но его рассказ - рассказ единственногоиз известных мне оставшихся в живых свидетелей защиты - представляет, думается,определенную ценность: «Помню, сижу я в ИМЛИ, в своем кабинете, заходит Бахтин.Просит поставить на защиту его работу. Говорит: «Нужна степень, чтобы получитькарточки» (ему продовольственные карточки без этого не давали).

Я тогда был заместителем директора ИМЛИ. А директором был Шишмарев. Ну, вызнаете - крупный ученый... Делами института он, надо сказать, мало интересовался.Интересовался своей специальностью, но не общенаучными проблемами. Приходилосьмне всем заниматься.

Бахтина я до этого лично не знал. Знал, что его выслали из Ленинграда, носделал вид, что этого не знаю. Времена тогда были железные... Книгу его о Достоевскомя оценил, но не соглашался с нею...

Диссертацию я читал раньше, знал. Через Тарле... [37].

Я предложил защищать книгу на докторскую степень. Бахтин был человек спокойный,не очень честолюбивый - во всяком случае внешне. Он говорит: «Если диссертациюзавалят, то карточек не будет.... Он знал психологию людей этой среды: обыкновенные,средние доктора, которые добыли степень долгим трудом, не особенно охотно допускаликого-то в свой круг.

Я позвонил в Министерство. Сказали, что процедура такова: два раза защищатьв один день. Бахтин на день ушел в Институт имени Ленина и принес справку осдаче кандидатского минимума.

Я готовил документы сразу на благополучный исход: было три оппонента. Бахтинбыл защитой доволен. Он говорил: «За чем я приехал, то и получил».

И потом мы с ним пару раз встречались. Когда он жил в Переделкине, я заходилк нему. Он понимал, что я его доброжелатель...

На меня он произвел впечатление человека скромного, владеющего собой. Ко мнеон относился дружелюбно и сдержанно».

О самой защите Кирпотин почти ничего не рассказал. Тарле, по его словам, неприсутствовал, а кто именно присутствовал - он уже не помнит. Народу было примерночеловек 25-30: «Помню, защита была в кабинете директора. Комната небольшая.Очень много людей не поместилось бы. Защита была очень напряженная. Первая сенсация- это то, что защищался ссыльный. Вторая - все понимали, что работа антимарксистская,можно было пощипать марксизм».

На мой вопрос о том, кричал ли Бахтин на своих противников: «Обскуранты!»- Кирпотин ответил, что такого не помнит, и повторил, что Бахтин вел себя всегдаочень сдержанно.

Стенограмма защиты подталкивает к твердому умозаключению, что Кирпотин диссертациюне читал (87: «Я диссертацию не читал...»). Но в 1992 году ему казалось, чтоона была прочитана. Возможно, что память подвела, возможно, сработало невольноестремление подчеркнуть осознанность и значимость своего участия в деле Бахтина.Роль эта и действительно велика. Действительно, оппонентов сразу было трое -как при защите докторской диссертации. Без ведома дирекции это не могло бытьпроведено. Председательствуя на защите, Кирпотин вел ее вполне объективно (водин из моментов он воскликнул: «Я прошу соблюдать порядок. Каждый имеет правовыступить, каждый получит слово» (75). Так и произошло). В своем выступлениизаслуг и достоинств Бахтина он не отрицал. Вот только насчет присуждения докторскойстепени высказался уклончиво. Многие сочли его противником данного решения (например,анонимный автор заметки в «Вестнике Академии Наук СССР» написал: «С принципиальнымивозражениями против основных положений диссертанта выступили член-корр. АН СССРН.К. Пиксанов, профессора Н.Л. Бродский и В.Я. Кирпотин» [38]).А по собственной версии Кирпотина, он, наоборот, первым предложил идею защитыкниги в качестве именно докторской, а не просто кандидатской диссертации. Вероятнеевсего, узнать, кто и как голосовал, нам уже не дано: голосование членов Ученогосовета было тайным... В лучшем случае мы можем только гадать на сей счет.

В своем заключительном слове Бахтин признавал естественность того, что его«концепция представляется и неправильной, и странной»: даже ему самому она долгоказалась абсолютно неправдоподобной (92). Поэтому нет ничего удивительного вреакции неприятия и отторжения, проявленной некоторыми участниками защиты. Немногоудивить способно лишь следующее обстоятельство: «принципиально возражая» диссертанту,и Пиксанов, и Бродский, и Кирпотин говорили фактически то же самое, что говоряти пишут современные критики бахтинской теории народной культуры. Дело, по-видимому,не просто в том, что Бахтин - некий прогрессист и дерзкий новатор, а все триперечисленных выше «неофициальных оппонента» - приверженцы консервативно-охранительныхвзглядов на Рабле и средневековье (хотя в значительной мере это и так). Сутьрасхождений заложена где-то глубже.

Что до поверхности обнаружившегося научного конфликта, то сразу бросаетсяв глаза несогласие выступающих с утверждением о тесной связи между передовым(согласно общепринятому мнению) писателем-гуманистом Рабле и средневековой народнойкультурой. Особенно четко эту мысль выразил Пиксанов: «Михаил Михайлович, выназвали свою диссертацию так: «Творчество Рабле в истории реализма». Я считаю:это совершенно неточное название. С таким же преувеличением, какое вами допущенов определении заглавия, я позволю себе иначе предложить вам заглавие: «Рабле,опрокинутый назад», «Рабле, опрокинутый назад в средневековье и античность».Вот как надо назвать вашу работу » (78). Бродский то же самое сформулировал,обыгрывая другие категории из диссертации Бахтина. В том, что Бахтин подчеркиваетроль «готического реализма» (как раз и основывающегося на представлении о вечнойнезавершенности, «неготовости» человека и мира), он увидел преуменьшение значимости«самого передового художественного метода» - традиционного, привычного для марксистскихлитературоведов критического реализма: «В вашей концепции есть один реализм- готический, другой реализм - классический, и ваше предпочтение отдается реализмуготическому я никак не могу согласиться с тов. Бахтиным, что ценное вготическом реализме - именно связь с фольклором Это и есть как раз то,что характеризует антипод этого готического метода, - классический реализм.

Я - сторонник классического реализма» (81).

Для подытоживания претензий, высказанных традиционалистами марксистского толкадиссертанту, вспомним фрагмент из выступления Кирпотина: «...тут говорилось,что как гуманист, как идеолог Возрождения, он (Рабле. - Н.П.) - ординарная фигура,а становится замечательной фигурой тогда, когда он передает ту стихийную жизнь,которая протекает ниже поясницы, и это сделало его книгу великим шедевром. Аиз такой оценки происходит недооценка идеологии Возрождения и происходит грубейшаяидеализация средневековья» (89; разрядка моя. - Н.П.). Отвергая перестановкуустоявшихся акцентов, Кирпотин вскользь затрагивает еще одну важную грань проблемы:даже если согласиться в принципе с исходной посылкой Бахтина, - какова тогдадолжна быть трактовка эпохи средневековья (иначе говоря, насколько верно трактуетсясредневековье народно-праздничной теорией Бахтина)? Вот здесь мы приближаемсяк сердцевине дискуссий о «Рабле», начавшихся в 1946 году и продолжившихся позже.

Конечно, мы не можем перечислить все замечания Пиксанова-Бродского-Кирпотина(и уж тем более - все противоречивые, порой взаимоисключающие суждения последующихинтерпретаторов Бахтина). Но нельзя не отметить, что как на защите, так и посленее наибольшие, пожалуй, нарекания вызвала констатация Бахтиным смехового характеранародной культуры. Как выразился Пиксанов на диспуте, «все эти сатурналии ифаллистические культы, они самое ваше понятие о средневековье и о традициях,какие наследовал Рабле, страшно искажают» (79). И далее (он же): «...я боюсь,что когда мы будем осмысливать народность или ненародность движения только васпекте смеха, мы любую народность - средневековую или русскую - снизим и укоротим»(80). В этом до сих пор видят один из основных изъянов бахтинской теории [39].В самом деле, народная культура не оказалась бы столь резко противопоставленакультуре официальной (что постоянно вменяется в вину автору концепции карнавала[40]. На защите об этом говорил Кирпотин: «Мнекажется очень искусственным это разделение средневековья на официальную жизньцеркви и феодальной верхушки и на жизнь народа, в том смысле, что там идеология,которая относится только к фасаду, а если проникнуть за этот фасад, разбитьего пинком ноги, приподнявши сутану, то мы откроем нечто совсем иное. Мне кажется,разделение это слишком механистическое» - 88), если бы так не оттенялся контрастмежду ними по линии «смехового» и «серьезного». К тому же, не настаивай Бахтинна «смеховом» подходе к народной культуре - намного умеренней звучали бы упрекив пренебрежении историческим контекстом [41].Например, на защите Пиксанов попенял Бахтину: «Вы говорите о смехе, - нужносказать, что тот прием, которым вы говорите о смехе, ваша замашка универсализироватьсмех, сделать его субстанцией, сделать стихию какого-то государства в государстве,- это вызывает мое сопротивление» (80). Далее, выступая против гипостазированияи идеализации смеха исследователем, его оппоненты несколько раз подчеркнули,что смех может быть связан с насилием, трагизмом, что средневековье было неочень веселой эпохой и т.д. (Бродский: «Нет, не праздник, а трагедия величайшегорусского и мирового трагика. Вот что я ощущаю в «Бобке». Никакого готическогореализма я в этом не вижу...» (81). Кирпотин: «Что же - религиозные изуверскиевеяния не охватывали мужчин и женщин из простого народа, разве в крестовых походахне участвовали сами народные массы?» (88). Пиксанов: «Например, у Гоголя в «Мертвыхдушах» рассказывается, как народ на части разорвал земского председателя и узнатьего можно было только по клочкам форменной одежды. Был ли это народный бунтили нет? Бывало ли это в средневековье или нет?» - 80).

Но, разумеется, из того, что замечания критиков Бахтина-диссертанта и Бахтинакак автора книги о Рабле, опубликованной в 1965 году, весьма и весьма схожи,отнюдь не следует тождества между текстом диссертации «Рабле в истории реализма»и каноническим текстом бахтинской работы. Конечно, это отдельная (причем оченьбольшая) тема, мы имеем возможность коснуться ее только вскользь - причем лишьв той мере, в какой она связана с научным диспутом, стенограмму которого мыздесь рассматриваем. Удобнее всего сказать об этом было бы при разборе заключительногослова Бахтина на защите...

Михальчи Дмитрий Евгеньевич. 46 лет. В 1922 году окончил Московскийуниверситет, одновременно прослушал несколько курсов в Институте востоковедения.В университете занимался вопросами романской филологии, после него со второйпопытки поступил в аспирантуру РАНИОН (в первый раз выдержал коллоквиум по специальности,но признан недостаточно подготовленным при сдаче марксистского коллоквиума)[42]. В 1940-е годы преподавал на кафедре всеобщейлитературы МГПИ им. В.П. Потемкина, а также в МИФЛИ, МГУ, работал над кандидатскойдиссертацией «Рыцарская поэзия во Флоренции и Ферраре в конце ХV - начале ХVIв.» [43].

Михальчи определенно заявил, что диссертант «заслуживает самого высокого одобрениякак смелый историк литературы, как действительный новатор, как действительночеловек, который пытается проложить новые дороги...» (82). Не вдаваясь в подробностии не выдвигая никаких претензий, он назвал диссертацию Бахтина «событием, котороетрудно сравнить с чем-нибудь другим», поскольку поставленный вопрос в ней «обследовани аргументирован блестяще» (там же).

Финкельштейн Иосиф Лазаревич. Фамилия «Финкельштейн» (как и фамилия Домбровской,кстати) в протоколе защиты фигурирует без инициалов. Следовательно, данный вариантпока гипотетичен. В 1946 году под руководством Михальчи в МГПИ им. Потемкинапроходил аспирантуру Иосиф Лазаревич Финкельштейн. Родился он в 1920 году, в1942 году был ранен на Калининском фронте, стал инвалидом, поступил в МГУ, азатем в аспирантуру МГПИ. Его личное дело (в отличие от личных дел Теряевойи Домбровской) тихо-мирно хранится в ГАРФ, в фонде ВАК [44]:в 1952 году он защитил диссертацию о творчестве Жана Расина. Научный руководительи сфера научных интересов Финкельштейна Иосифа Лазаревича таковы, что его присутствиена защите Бахтина кажется мне очень даже вероятным. И в его положительном, доброжелательномвыступлении слышатся энергия и задор молодого (26 лет) человека, размышляющегонад сложными проблемами истории литературы и радостно приветствующего каждуюновую, смелую идею: «...ваша работа показывает тот путь, по которому шло развитиеромана в ХVI в. Вы показываете становление реализма, которое нам до вашейработы не показывали. Те упреки, которые вам сделаны, они необоснованны» (82,83). Он советует диссертанту упомянуть в том же контексте об Ариосто и Боярдои возражает против предложенного Пиксановым заглавия работы («опрокидывающаяв прошлое»): «Наоборот, - это Рабле, идущий вперед» (83).

Домбровская Евгения Яковлевна. О ней я знаю мало. Довольно загадочноесущество, многим похожее на Теряеву. Во-первых, Домбровская также то ли жаждалагеростратовой славы, то ли самозабвенно (и догматично, с душевным самодовольствоми ограниченностью) соблюдала «букву» марксистских принципов. А во-вторых, иее личное дело в бумагах ВАК то ли засекретили, то ли почему-то уничтожили -не нашел! В протоколе защиты Бахтина она - в отличие от Теряевой - к кандидатамнаук не причислена [45]. Но в отчете о своейработе за 1943-44 академический год по курсу английской литературы (на кафедревсеобщей литературы МГПИ им. Потемкина, там же, где работал и Михальчи. Кстати,не случайно она и непосредственно обращается к нему: «Может быть, Дмитрий Евгеньевичскажет, что мое выступление несколько тенденциозно» (83). Тут чувствуются старыеи устойчивые разногласия) она называет себя доцентом и при этом пишет: «В отношениинаучно-исследовательской работы сделано следующее: прочтен на кафедре доклад«Послешекспировская драма (последний этап гуманистической драматургии Возрождения)».В Институте мировой литературы сделан подробный разбор книги «История английскойлитературы», т. 1. ч. 1. Продолжала работу над темой докторской диссертации«Р. Бернс», заканчиваю главу о Балладе, написаны две главы учебника «Историяанглийской литературы» - «Ирландские саги» и «Беовульф» [46].

Значит, кандидат филологических наук...

И действовала Домбровская в одном стиле с Теряевой. «Фирменная» часть ее теоретическогонаследия - это письма в различные инстанции. Например, в конце 1947 года онапишет К.М. Симонову, тогда редактировавшему «Новый мир»: «Проф. Нусинов в письмев редакцию «Нового мира» пытается опровергнуть и дискредитировать мою рецензию,в которой я подвергаю критике его статью о Ром. Роллане. Эти попытки проф. Нусиноваприкинуться простачком и невинно гонимым не должны смущать редакцию» [47].Опять Нусинов! Я не являюсь большим его поклонником, но кампания, развязаннаяпротив него, право, производит очень неприятное впечатление. Здесь очевидногнусное стремление наброситься сворой, и в тот момент, когда жертва уже не всилах защищаться, Домбровская, как зомби, повторяет зазубренные азы марксизма:«Марксизм признает, что классовая борьба, и только она, определяет путь развитиякультуры и литературы». Уличая Нусинова в малейшем отступлении от догмы, она,естественно, ссылается на марксистского апостола: «Тов. Жданов характеризовалтакой анализ как метафизику, «идеалистическую концепцию надысторичности идей»[48]. А некоторые пассажи просто бравируют своейдоносительской интонацией: «И речь идет не о том, чтобы исправить этого упорствующегов своих ошибках профессора, а об известных оргвыводах, об ограждении молодежиот безграмотного и политически скомпрометированного профессора». И далее: «Считаюсвоим долгом напомнить редакции политическое и научное прошлое т. Нусинова...»(подчеркнуто Домбровской. - Н.П.). И затем - все в том же духе...

На защите Бахтина Домбровская ораторствовала менее экспрессивно и вдохновенно,чем Теряева. Но вполне твердо и определенно высказала свой отрицательный вердикт,не забыв при этом козырнуть парой банальных догматов и процитировать кого-нибудьиз «отцов» исторического материализма: «Мне кажется, Рабле не примыкает к средневековомуреализму, не является [его] наследником. А Возрождение - это совершенно новоекачество, и, хотя это всем известная истина, но позвольте процитировать: «Чтотакое была эпоха Возрождения? Эпоха Возрождения, - говорит Энгельс, - это былопреодоление средневековья». Не буду брать известные цитаты о титанах Возрождения,но только маленькую приведу: «Идеологи француз-ской буржуазии критиковали многое...»Это не только смех, а критика, это есть уже разложение феодального мира...»(83). В данном пассаже Домбровская критикует как то, что Рабле помещен в рамкисредневековой традиции, так и акцентирование Бахтиным смехового аспекта в «Гаргантюаи Пантагрюэле» (она развивает здесь свою мысль, прозвучавшую в одном из предыдущихабзацев: «Смех у вас только веселый, беззаботный смех у Рабле. У вас нет ничегоо том, что Рабле - сатирик» (83); характерно, однако, что ее неловкие потугина полемику смешат присутствующих, это зафиксировано стенограммой).

Залесский Борис Владимирович. 58 лет. Он сам отрекомендовался на защитетак: «Я не специалист и принадлежу просто к советской интеллигенции» (89). Одиниз ближайших друзей Бахтина. Петрограф, сотрудник (а может быть, уже в это времяи заведующий) Лаборатории физико-механических исследований горных пород Институтагеологии рудных месторождений, петрографии, минералогии и геохимии АН СССР (данныео нем любезно сообщены мне А.М. Кузнецовым, биографом М.В. Юдиной. Кстати, БорисВладимирович был женат на известной пианистке М.К. Залесской, как и Юдина, учившейсяу Л.В. Николаева в Петроградской консерватории). Будучи человеком, привыкшимк более строгой логике естественных наук и смотрящим на дискуссию несколькосо стороны (хотя и очень заинтересованно!), он выявил и «резанул» прямо всемв глаза примечательную закономерность: «...те, кто хорошо ознакомился с работой,высказывались положительно, а те, кто высказывался отрицательно, все признавалисьоткровенно, что работу не читали....» (89). Только «первый неофициальный оппонент»- М.П. Теряева - в этом смысле составляет исключение: диссертацию прочитала,но выступила против. По ее поводу, впрочем, Залесский вообще сомневается, достаточныли ее интеллектуальные способности, чтобы оценить по достоинству труд Бахтина:«Мне кажется, что первое выступление с известных точек зрения, с точки зрениятребования от каждого выступающего понимания того, о чем он говорит, надо отвести»(90). Вероятно, нечто подобное он думал и о Домбровской...

Горнунг Борис Владимирович. 47 лет. Окончил в 1921 году Московскийуниверситет. В 1918-1920 годах служил в Наркомпросе. С 1924 года сотрудник Российскойакадемии художественных наук (ученый секретарь комиссии по изучению проблемывремени, затем - комиссии по изучению проблемы формы при философском отделении).В 1925-1926 годы - генеральный секретарь Комитета выставки революционного искусстваЗапада, организованного при РАХН. Сам Горнунг в анкете указывал, что «в 1921году по окончании университета под руководством проф. Г.Г. Шпета занимался специальнойподготовкой в тех областях философии, которые необходимы для теоретической лингвистикии поэтики». Его контакты со Шпетом продолжались и позже [49],как и работа над философскими, лингвистическими и эстетическими проблемами.Горнунг переводил стихи И.Р. Бехера, Э. Толлера, прозу П. Морана, Э. Золя ит. д. В 1940-е годы готовил к защите кандидатскую диссертацию «Исследованиев области древнегреческой литературы и языка» [50]и служил секретарем Ученого совета ИМЛИ.

Горнунг завершал дискуссию и выступал непосредственно перед заключительнымсловом диссертанта. В стиле умелого софиста он постарался по возможности сгладитьили хотя бы закамуфлировать обнажившиеся противоречия. Его главным приемом былоподведение опоры того или иного марксистского постулата под тезисы Бахтина.Так, «мысль о двух средневековьях» он назвал одной из самых ценных в диссертации,причем «ценной прежде всего с марксистской точки зрения»: «Я не буду упоминатьхорошо известные всем присутствующим слова Маркса о единстве культурного развития,проходящего через разные общественно-экономические формации Развитие народнойжизни, несмотря на смену социальных укладов и способов производства, имеет всегдаединство, единство от первобытного до исторического времени И совершенноправ М.М. Бахтин, когда он через средневековье ведет тот раблеистский гуманизми реализм, восходящий к некоторым античным истокам» (90-91).

Несколько раз язвительно задев противников Бахтина («...надо не иметь никакогопредставления ни об одной стороне античной культуры и средневековья, чтобы понятьэти утверждения диссертанта как какой-то веселый сплошной карнавал...»), Горнунгпосле этого отмежевался от «заслуживающих строгой критики» спорных пунктов обсуждаемойработы и тут же номинально присоединился к мнению возражающих диссертанту, надкоторыми только что иронизировал: «Я заявляю, что с целым рядом положений общегохарактера, высказанных В.Я. Кирпотиным в его выступлении, я согласен» (91-92).

Шишмарев Владимир Федорович. 72 года. Тогдашний директор ИМЛИ. Открылзаседание Ученого совета, но затем председательствовать стал В.Я. Кирпотин.По-видимому, Шишмарев проголосовал заранее и ушел. Вероятнее всего, по причиненездоровья. Смирнов писал Михальчи 7 апреля 1946 года: «В.Ф. Шишмареву сталолучше, скоро ему будут делать вторую операцию» [51].

После продолжительного обмена мнениями слово вновь было предоставлено диссертанту.Бахтин говорил довольно долго, отвечая на замечания и официальных и неофициальныхоппонентов. Его заключительное слово является одним из важных документов - важныхдля понимания раннего варианта карнавальной теории, воплощенного в диссертации.Подробный текстологический анализ «Рабле в истории реализма» еще предстоит осуществить,пока же ограничимся несколькими соображениями на сей счет, основываясь преимущественнона материале рассматриваемого ученого диспута.

Бахтин согласился с эпитетом «одержимый», который был предложен по отношениюк нему Дживелеговым, и назвал себя «одержимым новатором». Он поблагодарил всехвыступивших за отсутствие у них «желания равнодушно отмахнуться» (92), за большойинтерес к его парадоксальной концепции, выразившийся как в поддержке, так и- по-иному - в принципиальных возражениях. Некоторые из замечаний он принял(например, он не стал спорить с тем, что необходима еще одна глава, в которой,по словам Дживелегова, «с нужной полнотою» было бы раскрыто «ренессансное существотворчества и идеологии Рабле»), другие отклонил, в ряде случаев одновременнопризнав и свою вину за возможную нечеткость формулировок, послуживших поводомдля претензий. Обратим особое внимание на те моменты, когда Бахтин твердо отстаивалсвой подход к изучению Рабле и народной культуры.

Отвечая на упреки Пиксанова, диссертант решительнейшим образом заявил: «НиколаяКирияковича должна была смутить моя концепция, но его выражение, что Рабле долженбыть опрокинут назад, я не принимаю. Разве мы, устанавливая корни какого-нибудьисторического события, какой-нибудь традиции, - разве мы отбрасываем явлениеназад?» (96). Не менее решительно Бахтин отверг и обвинение Пиксанова в гипостазированиисмеха: «Я смех не делаю субстанцией, - античный смех и смех готический, - этоисторические категории, но этот смех на площади почти юридически пользовалсяправами экстерриториальности. Это исторический факт» (97). По его мнению, диссертациятакже и ни в коей мере не идеализирует средневековье, которому, как это и показано,присущи острые противоречия: «Я вовсе не имею в виду, что средневековый смех— веселый, беззаботный и радостный смех. Он был одним из могущественных средстворудия борьбы. Народ боролся и смехом, боролся и прямым оружием - кулаками,палками. И народ на площади, который красной нитью проходит через мою книгу,- это народ не только смеющийся, - это тот самый народ, который поднимает восстания»(97).

В недалеком будущем, однако, Бахтин вынужденно внесет такие изменения в свойтекст, каких заключительное слово, кажется, не предполагало. Наиболее кардинальноеиз них - это, конечно, отказ от термина «готический реализм». На защите Бахтин,без колебаний отстаивая занятую позицию, видел одну из своих главных заслугименно в его введении в научный обиход: «Я показываю Рабле в истории реализма.Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что в историю реализма я внес новуюстраницу. Во французской и русской литературе не было термина «готический реализм».Никто не укажет, где, кто и когда писал о готическом реализме. Я историю реализмаобогатил...» (96). Но в отзыве М.П. Алексеева, а затем и в постановлении экспертнойкомиссии ВАК по западной литературе термин будет сочтен неудачным [52],и Бахтин, готовя для экспертной комиссии переработанную версию диссертации,заменит этот термин другим: «гротескный реализм» [53].В таком виде один из ключевых терминов войдет и в канонический текст книги 1965года. Замена эпитета, между прочим, обозначила существенную корректировку системыприоритетов у автора концепции.

В варианте диссертации 1940 года Бахтин был достаточно непоследователен, определяястепень значимости различных сторон поставленной проблемы. Сначала он писал:«Наша работа посвящена вовсе не фольклорному и не готическому реализму,а исключительно творчеству Рабле» [54]. Но заэтим тезисом следовал целый ряд оговорок о том, что творчество Рабле «отличаетсяисключительной освещающей силой . Многие грубые и даже отталкивающие страницыв рукописной книге развития готического реализма находят в образах Раблезамечательный комментарий». В конце концов оказалось, что Рабле все же привлекБахтина не сам по себе, а как завершитель традиции готического реализма: «Длянас на первом плане (разрядка моя. - Н.П.) находится именно это освещающеезначение в истории реализма. Мы сосредотачиваем свое внимание на своеобразииреализма Рабле - своеобразии (оба раза подчеркнуто Бахтиным. - Н.П.)с точки зрения последующих веков » И чуть далее в качестве «основной» ужефигурировала задача «охарактеризовать особый тип реализма, наиболее ярко и полнопредставленный в творчестве Рабле» [55].

На защите Бахтин как во вступительном, так и в заключительном слове безальтернативнои явно отдавал предпочтение народной культуре: «...героем моей монографии являетсяне Рабле, а эти народные, празднично-гротескные формы, но традиции, показанные,освещенные для нас в творчестве Рабле» (57); «...вся готика есть история реализма.Я бы согласился с тем, что это не есть книга о Рабле, а книга об истории реализма,книга об истории доренессансного реализма» (96).

Но, подвергшись жесткой критике ваковских рецензентов и экспертов (Р.М. Самарина,В.А. Дынник и др.) [56], Бахтин постепенно отказалсяот этого акцента на доренессансных, готических корнях Рабле. В письме к Л.Е.Пинскому от 21 февраля 1963 года он покаянно рассуждал: «...я должен признатьнесколько односторонний характер моей работы: общие особенности языка народно-смеховойкультуры - общие для целого тысячелетия - до некоторой степени растворили всебе специфические черты эпохи Рабле и его творческую индивидуальность» [57].В каноническом же тексте 1965 года мы уже можем прочитать: «...непосредственнымпредметом нашего исследования является не народная смеховая культура, а творчествоФрансуа Рабле» [58]. Правда, далее вновь идетречь о том, что Рабле помогает раскрыть сущность народной культуры. Однако,продолжает Бахтин, «используя творчество Рабле для раскрытия сущности народнойсмеховой культуры, мы вовсе не превращаем его только в средство для достижениявне его лежащей цели» [59]. Даже сама семантиканазваний раннего и канонического вариантов книги, конечно, тоже сигнализируето происшедшей переоценке вех и ориентиров. «Рабле в истории реализма» - обозначаетнахождение феномена Рабле как бы «внутри» готики («готического реализма»). «ТворчествоФ. Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса» - только соотноситдруг с другом два в чем-то родственных, хотя все же разных явления.

Конечно, образно говоря, конструкция грандиозного сооружения в своей основеосталась прежней, но очертания постройки несколько изменялись в процессе работыавтора над своим замыслом: отдельные «крылья», «башенки», «галереи» дошли донас в виде, отличающемся от первоначального проекта (и заложенных в этом проектетенденций будущего развития). При этом пересекались и взаимодействовали многочисленныеи сложные факторы, которые необходимо как-то учесть. Тем настоятельнее потребностьв написании текстологической истории «Рабле». Тем ценнее любые материалы, которыеимеют к этому отношение. Заключительное слово Бахтина на защите помогает лучшеосознать некоторые характерные особенности ранней версии знаменитого труда,в частности ярко выраженную архаизирующую тенденцию, то есть более ощутимую,чем позднее, апелляцию к древнейшим формам мышления и культуры. Термин «готическийреализм» соответствовал такой тенденции гораздо больше, чем фактически навязанныйавтору термин «гротескный реализм». Это в свое время тонко почувствовал и подметилодин из рецензентов вскоре после публикации «Рабле»: «Антимодернизаторский пафоскниги М. Бахтина заслуживает всяческой поддержки. Именно поэтому мне кажетсянеудачным сам термин «гротескный реализм». В основе эпического смеха Рабле -мифологическое мировосприятие, это отчетливо показано исследователем»[60].

Постепенно двигаясь в сторону более последовательного историзма, стараясьотграничиться от архаических закономерностей «языка народно-смеховой культуры»и сосредоточиться на творчестве Рабле, Бахтин тем не менее странным образомстановился уязвимее для критики. Те же пресловутые упреки в чисто смеховом видениимира, по-видимому, утратили бы всякий смысл, если бы Бахтин, напротив (или параллельнос движением к исторической конкретике), сблизил роман Рабле с синкретизирующейкартиной мира, свойственной архаике. Во время защиты этот мотив возникал несколькораз. Например, Б.В. Горнунг вступился в один из моментов за диссертанта, объясняяприсутствующим неправомерность утверждений о том, что карнавальная концепцияякобы замкнута в узкой сфере смеха: «...не о буффонаде, не о веселом развлечениидумал автор, когда он говорил об этой традиции Рабле, уходящей в далекую древность,не только в античный рабовладельческий мир, но и дальше, в магические и другиекульты» (91). Сам Бахтин тоже подчеркнул свойственную карнавалу связь с древниммифотворческим мышлением, еще не различающим комическое и трагическое: «Этосмех площадной, народный смех, ничего общего не имеющий с развлекательным. Этосмех иного типа, этот смех умерщвляет, и здесь смерть всегда фигурирует» (97).И далее: «Это очень характерно. И между тем веселость и смех помещались здесьже. Тут помещали смерть, задыхания предсмертные - и здесь же смех Относительнокарнавала. Я не имел в виду карнавал как что-то веселое. Вовсе нет. В каждомкарнавальном образе присутствует смерть. Говоря вашим термином - это трагедия.Но только не трагедия является последним словом» [61](98).

Конечно, трансформация бахтинского замысла в сторону большего историзма по-своемубыла логична и полезна, и не следует поэтому считать абсолютно все критическиезамечания, высказанные на защите и при рассмотрении работы в ВАК, вредными,реакционными, приведшими к искажению сути дела. Но диссертация при ее переработке,судя по всему, кое-что и утратила. Пойди развитие идеи по какому-то другомуруслу, без резких кренов и крутых поворотов, - появились бы, возможно, болееглубокие философско-антропологические выводы о фундаментальных началах античнойи средневековой народной культуры. Впрочем, это, как уже было сказано, отдельнаятема. Мы же проиллюстрируем только что провозглашенную мысль о несколько однобокойнаправленности эволюции «Рабле» последним и по-своему довольно выразительнымпримером.

Вспомним, что Смирнов и Нусинов усомнились в основательности поднятого Бахтинымвопроса о мифологической подоплеке «Скупого рыцаря». С их точки зрения, выявлятьв этой пьесе примитивный народно-праздничный подтекст - значит понимать ее крайнепревратно. Диссертант же в заключительном слове не преминул взять под защитусвое толкование пушкинской «маленькой трагедии», хотя и признал относительнуюмаргинальность «карнавальных» нюансов: «И все-таки мой подход раскрывает - несовсем гладко, может быть, но какой-то новый оттенок, новую грань в образе «Скупогорыцаря». Это образ увековеченной старости, старости во всех аспектах, котораяцепляется за жизнь, которая ненавидит молодость, и, прежде всего, сына. Я глубокоубежден, что это очень важный оттенок» (93).

В своеобразном мини-диспуте о «Скупом рыцаре» фокусируется вся суть расхожденийво взглядах на историзм, свойственных диссертанту и его оппонентам. По Бахтину,историзм заключается в «раскапывании» древнейших истоков и корней явления (вданном случае - «Скупого рыцаря». Но то же относится и к «Гаргантюа и Пантагрюэлю»):«...конечно, очень важный в этой проблеме оттенок может быть раскрыт на фонеизучения этой традиции. понять принципиально враждебное отношение отцак сыну и сына к отцу. Это материал интересный и важный, этот момент очень интересенисторически» (93). Смирнов и Нусинов (а также прочие оппоненты-рецензенты) подисторизмом разумеют исследование явления в социальном контексте породившей егоэпохи: не случайно оба они, словно сговорившись, упоминают о «социально-философской»проблематике «Скупого рыцаря», при рассмотрении которой совершенно неуместны,по их мнению, и миф, и народно-обрядовая образность. То есть, вероятно, Бахтинтяготеет (в момент защиты) к диахроническому и отчасти символико-типологическомуизучению текста [62], а Смирнов и Нусинов, каждый,разумеется, на свой лад, но - в соответствии с господствовавшими тогда в советскомлитературоведении взглядами - ратуют за доминанту синхронии и социально-политическойконкретики; скажем, Смирнов критикует бахтинскую трактовку «Скупого рыцаря»в связи и сразу же вслед за обсуждением образа диогеновой бочки: Бахтин видитздесь карнавальную «веселую и вольную правду», а его критик - «замаскированноеуказание на общественную полезность сатиры» (64).

В своем заключительном слове ученый говорил о намерении продолжить дешифровкумифологического плана в «Скупом рыцаре»: «...это только нюанс, его надо вскрыть.Он очень интересен и очень важен, он позволит сделать далеко идущие выводы,но, конечно, надо было сделать [это] подробно и обоснованно, чего я сделатьне мог» (93-94). О том, что «тема власти денег уже у Пушкина вливается в карнавальнуютрадицию («преисподняя» - подвал барона, вражда отца с сыном, «Сцены из рыцарскихвремен», «Пиковая дама»)», Бахтин размышлял также в «Дополнениях и измененияхк «Рабле» 1944 года [63]. И даже во время непосредственнойподготовки книги к печати, в одном из писем к Л.Е. Пинскому (1963 год), он высказывалжелание при переработке «Рабле» «коснуться элементов карнавальной культуры уПушкина», которые «очень сильны в нем» [64] (вероятно,здесь имелся в виду и «Скупой рыцарь»). Однако в окончательном варианте книгини тема карнавальности у Пушкина, ни тема «Скупого рыцаря», в частности, развитияне получили («Скупой рыцарь», кажется, там вообще не упомянут). То ли из-занехватки сил у престарелого автора [65], то лииз-за внушенных многочисленными критиками сомнений в обоснованности «карнавальной»трактовки Пушкина, то ли по каким-то другим причинам, но этот поворот концептуальногосюжета все-таки окажется излишним и тем самым еще раз подтвердит, что диахроническийпоиск ритуально-мифологических «архетипов» в процессе работы Бахтина будет скорректировани потеснен установкой на изучение Рабле в контексте «социально-философской»синхронии...

После заключительного слова диссертанта члены Ученого совета провели тайноеголосование по итогам защиты. В голосовании участвовали 13 человек: за присуждениеМ.М. Бахтину ученой степени кандидата филологических наук проголосовали - 13,против - 0; за присуждение М. М. Бахтину ученой степени доктора филологическихнаук - 7, против - 6 [66].

* * *

В истории русской науки было множество знаменитых диспутов. Защита магистерскойи докторской диссертаций В.С. Соловьева, защита магистерской диссертации П.А.Флоренского, защита магистерской диссертации И.А. Ильина... Думаю, что и защитаМ.М. Бахтиным его диссертации «Рабле в истории реализма» занимает достойноеместо в этом ряду. Более того, в каком-то отношении она даже превосходит всеупомянутые знаменитые события. Предшественникам Бахтина противостояла тольконаучная аргументация оппонентов, ему же пришлось преодолевать враждебные обстоятельства,довелось столкнуться с целой идеологической системой. Биограф Ильина Н.П. Полторацкийписал: «Труд И.А. Ильина («Философия Гегеля как учение о конкретности Бога ичеловека. Том. 1. Учение о Боге». Москва, 1918, x+300 стр.) был столь исключительногокачества, что факультет единогласно присудил ему сразу обе степени: магистраи доктора государственных наук» [67]. Это произошлов 1918 году, когда юридический факультет Московского университета еще не контролировалсябольшевиками. К 1946 году принцип партийности, коммунистической идейности ужемрачно нависал над советской наукой: уже не факультет (или институт) решал судьбутой или иной диссертации, а специально созданная бюрократическая контора (ВАК),которая не столько «выбраковывала» слабые и бездарные работы, сколько следилаза правильным оформлением многочисленных обязательных бумаг и лояльностью авторовпо отношению к существующему режиму. В 1946 году юридический факультет послеблестящей защиты Ильиным его исключительной работы проголосовал бы, без сомнения,как-то иначе... И автор, будь на то воля советской Высшей аттестационной комиссии,очень долго бы ждал присуждения ему докторской степени (и едва ли дождался бы)...Вот почему я убежден, что драматический подтекст защиты Бахтина куда богаче,сложнее и «концентрированнее», чем это свойственно другим (прежним) прославленнымученым дискуссиям.

Вопрос о Бахтине решался в ВАК шесть лет. В 1952 году чересчур самостоятельномуи ретивому исследователю Рабле решили выдать диплом кандидата наук (если быБахтин вел дневник, то мог бы для него позаимствовать пушкинскую фразу: «Третьегодня я пожалован в камер-юнкеры - что довольно неприлично моим летам»). Но ваковскаяэпопея Бахтина - тоже отдельная тема... В заключение мне хотелось бы выразитьблагодарность В.Г. Бабичу, С.Г. Бочарову, В.В. Кожинову, Ю.М. Каган, А.М. Кузнецову,Л.С. Мелиховой, оказавших и оказывающих мне помощь в моей работе.

Примечания

1. См.: «Стенограмма заседания Ученого советаИнститута мировой литературы им. А.М. Горького. Защита диссертации тов. Бахтинымна тему «Рабле в истории реализма» 15 ноября 1946 г.». Публикация Н.А. Панькова.- «Диалог. Карнавал. Хронотоп», 1993, № 2-3. Далее номера цитируемых страницуказываются в скобках. При подготовке стенограммы к печати мне удалось разыскатьи ознакомиться (для сверки) с двумя экземплярами этого документа: Архив РАН.Ф. 397. Оп . 1. Д. 153. Лл. 131-235; ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 70. Лл. 33-137.

2. См.: ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 70. Л.141.

3. Рассказ В. Кирпотина будет в сокращенномвиде приведен ниже. Полностью см.: «Приложение 2» к публикации стенограммызащиты («Беседа с В.Я. Кирпотиным»). - «Диалог. Карнавал. Хронотоп», 1993.№ 2-3.

4. Об обстоятельствах и поворотах предысториизащиты см. в моей вступительной статье к публикации стенограммы - «Диалог.Карнавал. Хронотоп», 1993, № 2-3, с. 29-39. Работа над книгой о Рабле началасьв кустанайской ссылке и затем продолжалась в тяжелых жизненных условиях, вотрыве от библиотек, во время скитаний Бахтина, пережившего ампутацию ноги.Что до компромиссов, то ученый весьма скептически воспринимал степени и званияс позиций своеобразного максималистско-аскетического стоицизма, но был вынужденискать какое-то место в официальной научной иерархии.

5. См.: Архив РАН. Ф. 397. Оп. 1. Д. 149.Л. 95.

6. Н. Яневич (Е. Евнина). Институт мировойлитературы в 1930-70 гг. - «Память. Исторический сборник», вып. 5, Париж,1992, с. 101. См. также: Е. Евнина, Из книги воспоминаний. Во времена послевоеннойидеологической бойни. - «Вопросы литературы», 1995, вып. IV.

7. А.Я. Гуревич, Средневековый мир: культурабезмолвствующего большинства, М., 1990, с. 12.

8. См. об этом, например, G.S. Morson, C.Emerson, Mikhail Bakhtin. Creation of a Prosaics, Stanford, 1990, p. 95, 445etc.

9. Ср. в этой связи мнение И.Н. Медведевой,высказанное ею в 1963 году в письме к М.В. Юдиной: «Перечитывала книгу о Достоевском. Единственным недостатком этой книги является, как мне кажется, экскурсв античность. Это труд, который как бы сам собой изымается из книги и сампо себе книга. Я полагаю, что в такой книге и Достоевскому было бы свое(в ряду других мастеров) место. Мысль замечательная, своего рода ключк поэтике как таковой. Но здесь этот экскурс слишком тяжеловесный объяснительныйпривесок. Впрочем, оправдание этому - сложность выпуска книги по историческойпоэтике», - ОР РГБ. Ф. 527. К. 19. Д. 13. Л. 9 (курсив мой. - Н. П.).

10. См.: «Приложение 1» к публикации стенограммызащиты («Тезисы к диссертационной работе М.М. Бахтина «Рабле в истории реализма»).- «Диалог. Карнавал. Хронотоп», 1993, № 2-3.

11. См.: Л.А. Иезуитова, Н.В. Скворцова,Новое об университетском окружении А. Блока (А.А. Блок и А.А. Смирнов). —«Вестник Ленинградского университета». Серия «История. Язык. Литература»,1981, вып. 3. № 14.

12. См.: А.А. Смирнов, «Мой жизненный путь»- наброски к воспоминаниям, - ОР РГБ. Ф. 572. К. 1. Д. 14. Л. 2.

13. См.: РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. Д. 125.

14. А.А. Смирнов, Письма к Д.Е. Михальчи,- ОР РГБ. Ф. 768. К. 43. Д. 34. Л. 20.

15. Там же, Д. 36. Л. 4об. Кстати, о методологии.Смирнов критикует за нее М. Алексеева. С Бахтиным же у них, вероятно, расхожденийбыло меньше. По крайней мере Бахтин в 1924 году писал: «Среди русских работпо поэтике и методологии истории литературы последнего времени есть, конечно,и занявшие более правильную, с нашей точки зрения, методологическую позицию;особенного внимания заслуживает замечательная статья А.А. Смирнова «Пути изадачи науки о литературе» («Литературная мысль», II. 1923). Ко многим положениями выводам этой статьи мы в дальнейшем вполне присоединяемся» (М. Бахтин, Вопросылитературы и эстетики. Исследования разных лет, М., 1975, с. 10).

16. См.: Личное дело Нусинова И.М., действительногочлена Гос. академии искусствоведения. - РГАЛИ. Ф. 984. Оп. 2. Д. 8; Авторскоедело Нусинова И.М. в Госиздате. - РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 7. Д. 331; Я.М. Металлов,Литератор-ученый. - В кн.: И.М. Нуси ов, Избранные работы по русской и западнойлитературе, М., 1959, с. 3-13.

17. См. об этом, например: А. Kemp-Welch,Stalin and the Literary Intelligentsia, 1928-1939 (2 ed.), L., 1994, p. 88etc.

18. См.: Личное дело Дживелегова А.К. (Институтистории, РАНИОН), ГАРФ. Ф. А-4699. Оп. 2. Д. 252.

19. ГАРФ. Ф. А-2306. Оп. 70/2. Д. 6252.Л. 58.

20. РГАЛИ. Ф. 1386. Оп. 2. Д. 62. Лл. 55-56.

21. Н. Яневич (Е. Евнина), Институт мировойлитературы в 1930-70 гг., с. 89.

22. РГАЛИ. Ф. 2032. Оп. 1. Д. 245. Л. 1.

23. Там же. Л. 8.

24. Там же, Д. 183. Лл. 6об., 20.

25. См. о нем: Е.И. Чапкевич, Евгений ВикторовичТарле, М., 1977; Б.С. Каганович, Евгений Викторович Тарле и петербургскаяшкола историков, СПб., 1995 и т. д.

26. См.: ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 71. Лл.14, 35, 36, 53 и т. д.

27. На это указывается в заметке о защитедиссертации Бахтина в «Вестнике Академии Наук СССР» (1947, № 5, с. 123).

28. РГАЛИ. Ф. СП СССР. Оп. 24. Д. 55. Л.22.

29. См.: ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Оп. 12-а;Ф. А-2306. Оп. 70/2. Д. 6250. Д. 6250б, Д. 6252.

30. РГАЛИ. Ф. 614. Оп. 1. Д. 308.

31. См.: Б.П. Городецкий, Николай КирьяковичПиксанов. - В кн.: «Вопросы изучения русской литературы ХI-ХХ веков», М.-Л.,1958; К.Н. Григорьян, Николай Кирьякович Пиксанов (К 85-летию со дня рожденияи 60-летию научно-общественной и педагогической деятельности). - «Русскаялитература», 1963, № 2; А. Бушмин, Николай Кирьякович Пиксанов (К восьмидесятипятилетиюсо дня рождения). - «Нева», 1963, № 4; В.П. Вильчинский, К 85-летию НиколаяКирьяковича Пиксанова. - «Известия АН СССР. Отделение литературы и языка»,1963, т. ХХII, вып. 2.

32. Э.Г. Герштейн, Лишняя любовь. Сценыиз московской жизни. - «Новый мир», 1993, № 11, с. 160.

33. См.: Личное дело Бродского Н.Л., действительногочлена Гос. академии искусствознания. - РГАЛИ. Ф. 984. Оп. 1. Д. 77; Характеристиканаучной и общественно-педагогической деятельности Н.Л. Бродского, составленнаяК.Л. Зелинским. - РГАЛИ. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 1006. См. также: Архив РАН. Ф.397. Оп. 1. Д. 143. Лл. 2-3.

34. Архив РАН. Ф. 397. Оп. 1. Д. 143. Л.12.

35. Госархив Витебской обл. Ф. 204. Оп.1. Д. 35. Лл. 19об., 20.

36. См.: Личное дело преподавателя Институтакрасной профессуры Кирпотина В.Я. - ГАРФ. Ф. 5146. Оп. 2. Д. 56; В.Я. Кирпотин,Начало. Автобиографические страницы, М., 1986.

37. Судя по некоторым свидетельствам, Тарлерезко отрицательно относился к работам и вообще деятельности Кирпотина. См.об этом, например, в набросках Е. Л. Ланна «Тарле в жизни» (РГАЛИ. Ф. 2210.Оп. 1. Д. 137. Л. 11).

38. «Вестник Академии Наук СССР», 1947,№ 5, с. 123.

39. Например, в одной из рецензий послепубликации книги по этому поводу говорилось: «...народная культура не былатолько смеховой, а карнавал не заключался лишь в вольном смехе и веселье.Человеческое сознание на протяжении всего средневековья сплошь и рядом былоодолеваемо страхами, массовыми психозами, конвульсивными экстатическими взрывами,охватывавшими целые области и слои населения» (А.Я. Гуревич, Смех в народнойкультуре средневековья. - «Вопросы литературы», 1966, № 6, с. 209). С.С. Аверинцевв одной из своих недавних статей тоже упрекал Бахтина в том, что он выдвигает«критерием духовной доброкачественности смеха сам смех, - конечно, не смехкак эмпирическую, конкретную, осязаемую данность, но гипостазированную и крайнеидеализированную сущность смеха» (С.С. Аверинцев, Бахтин, смех, христианскаякультура. - В кн.: «М.М. Бахтин как философ», М., 1992, с. 12).

40. См. об этом, например: А.Я. Гуревич,Проблемы средневековой народной культуры, М., 1981, с. 274 и далее; А.Я. Гуревич,Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства, с. 12-13; R.M. Berrong,Rabelais and Bakhtin. Popular Culture in Gargantua and Pantagruel, Lincoln,London, 1986, p. 9-16 etc.

41. Например: «За смехом никогда не таитсянасилие» - как странно, что Бахтин сделал это категорическое утверждение!Вся история буквально вопиет против него; примеров противоположного так много,что нет сил выбирать наиболее яркие» (С.С. Аверинцев, Бахтин, смех, христианскаякультура, с. 13); «Успех как теории Бахтина, так и его анализа произведенийлитературы (прежде всего книг романа Рабле) серьезно подорван его неспособностьюучесть динамизм и изменчивость ни высших классов Франции ХVI века, ни книг«Гаргантюа и Пантагрюэля» - те динамизм и изменчивость, которые он постояннопровозглашал самой сущностью «вечной» народной культуры» (R.M. Berrong, Rabelaisand Bakhtin..., р. 15 и далее; см. в особенности главу третью второй части:«The Historical Context of Rabelais's Changing Attitude toward Popular Culture»,р. 19-51 etc.).

42. См.: Личное дело аспиранта МихальчиД.Е. - ГАРФ. Ф. 4655. Оп. 2. Д. 625. Л. 6.

43. ОР РГБ. Ф. 768. К. 3. Д. 31. К. 22.Д. 9.

44. ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 2156. См.также переписку И.Л. Финкельштейна с Д.Е. Михальчи: ОР РГБ. Ф. 768. К. 45.Д. 21 и 22.

45. ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 70. Л. 138.

46. ОР РГБ. Ф. 768. К. 44. Д. 36. Л. 8.

47. РГАЛИ. Ф. 1702. Оп. 2. Д. 260. Л. 2.

48. РГАЛИ. Ф. 1702. Оп. 2. Д. 260. Л. 3об.

49. Личное дело Горнунга Б.В. - РГАЛИ. Ф.941. Оп. 10. Д. 155. Л. 4. См. письмо Горнунга к Шпету середины 1920-х годов:РГАЛИ. Ф. 1495. Оп. 1. Д. 32.

50. Архив РАН. Ф. 397. Оп. 1. Д. 149. Л.95.

51. ОР РГБ. Ф. 768. К. 43. Д. 34. Л. 24.

52. См.: ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 70. Лл.2-8; т а м ж е, Д. 71. Лл. 12, 15.

53. Там же, Л. 29: «В соответствии с указаниямиэкспертной комиссии неудачный термин «готический реализм» заменен термином«гротескный реализм» (и этот термин носит, конечно, условный характер); несколькоизменено (также по указанию экспертной комиссии) заглавие работы: вместо «Раблев истории реализма» работа озаглавлена теперь «Рабле и проблема народной культурысредневековья и Ренессанса»; новое заглавие несколько точнее определяет основнуюпроблему работы, но не меняет, конечно, существа дела, т. к. народная культурапоследовательно и глубоко реалистична» (см. в этой связи: Н.А. Паньков, Некоторыеэтапы творческой истории книги М.М. Бахтина о Ф. Рабле. - «Бахтинские чтения»1, Витебск, 1996, с. 87-96).

54. ОР ИМЛИ. Ф. 427. Оп. 1, Д. 19. Л. 44.

55. ОР ИМЛИ. Ф. 427. Оп. 1, Д. 19. Л. 45.

56. ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 71. Лл. 18-25,52-54.

57. «Письма М.М. Бахтина к Л.Е. Пинскому».- «Диалог. Карнавал. Хронотоп», 1994, № 2, с. 58.

58. М.М. Бахтин, Творчество Франсуа Раблеи народная культура средневековья и Ренессанса, изд. 2-е, М., 1990, с. 67.

59. Там же. Но, с другой стороны, и во вступительнойречи на защите Бахтин говорил: «...Рабле первоначально (разрядка моя.- Н. А.), когда я приступил к этой работе, не был для меня самоцелью» (55),то есть, по логике вещей, его можно понимать и так, что в процессе работытворчество Рабле выдвинулось на передний план и без чьего бы то ни было нажима.

60. Л.М. Баткин, Смех Панурга и философиякультуры. - «Вопросы философии», 1967, № 12, с. 120.

61. Ср.: «Ни трагического, ни комическогоеще нет в «словах», так же как их нет в ритмике, в образе, в материальнойкультуре, в действующих лицах. Однако два рода «слов» неизменно идут рядом:слова-слезы и слова-смех. Я обращаю внимание на то, что всякая смертьможет быть объектом смеха, а не слез, если только она представляется в фазезачатий и рождений. Всякий гротеск, всякие страшилища-маски направлены какметафоры смерти не на слезы, а на смех» (О.М. Фрейденберг, Миф и литературадревности. М., 1978. с. 106). Ср. также трактовку Фрейденберг мотива, затронутогоБахтиным в связи со «Скупым рыцарем»: «Итак, три структурно одинаковые версиимифа Во всех трех версиях дети убивают отцов, или отцы детей, или детиубивают за отцов, или убивают из-за отцов детей. Это «из-за» - более поздняямотивировка как по своей каузальности, так и по морали. Миф ясно передаетобраз умерщвления и съедания. Старое умерщвляется молодым, молодое - старым;то и другое съедается. Несменяемая смена, и несменяемость постоянносменяется - вот механика первобытной мысли» (там же, с. 51). Как представляется,темы «Бахтин - Фрейденберг», «Бахтин - архаика», «Бахтин - мифология» и т.п. еще ждут своего детального изучения, хотя кое-что в этом направлении ужеи сделано. См., например: Вяч. Вс. Иванов, Из заметок о строении и функцияхкарнавального образа. - В кн.: «Проблемы поэтики и истории литературы» (Сборникстатей), Саранск, 1973; Вяч. Вс. Иванов, К семиотической теории карнавалакак инверсии двоичных представлений. - «Труды по знаковым системам», VIII,Тарту, 1977; Е.М. Мелетинский, Поэтика мифа, М., 1976, с. 134-147; D.K. Danow,The Spirit of Carnaval. Magical Realism and the Grotesque, Lexington, Kentucky,1995, p. 137-153 (Chapter «Archetypal Aspects»).

62. О тяготении Бахтина к символическомуметоду говорила на заседании Президиума ВАК В.А. Дынник: «Указывая целый рядобразов Рабле и настаивая на их связи с народным, шуточным творчеством, авторпереходит к обобщениям. Эти обобщения я бы охарактеризовала как символические.Например: изображается у Рабле драка, бьют одного сутягу. Вместо того, чтобысвязать эту, может быть, отчасти развлекательную сценку с общим замыслом главы,с изображением суда, вместо того, чтобы связать это с гуманистическими идеямиРабле, автор диссертации символически рассматривает эту сценку избиения сутягикак борьбу за уничтожение старого рождающегося нового мира, который «из кровирождается вечно», как говорит автор» (ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 71. Л. 53).Думается, это замечание не лишено проницательности. Характерно, что Бахтинмного пишет о карнавальных побоях, разъятиях и т. п., но его при этом оченьчасто упрекают за идеализацию смеха, подчеркивание только положительной сторонысмеха. Причиной такого парадокса, вероятно, и служит бахтинский прием символизации.

63. М.М. Бахтин, Дополнения и измененияк «Рабле». - «Вопросы философии», 1992, № 1, с. 157.

64. «Диалог. Карнавал. Хронотоп», 1994,№ 2, с. 59.

65. В письме к Л.Е. Пинскому от 10 мая 1964года Бахтин жаловался: «С работой я сильно запаздываю. В дальнейшемприходится ограничиваться только самым необходимым минимумом обновления» (тамже, с. 61). 66 ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 70. Лл. 138-138об.

66. Н. Полторацкий, Иван Александрович Ильин.Жизнь, труды, мировоззрение. Сборник статей, [Нью-Йорк], 1989, с. 12.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> М.М. Бахтин: ранняя версия концепции карнавала