Лекманов О.А. Концепция Серебряного века в записных книжках А. Ахматовой

О.А. Лекманов

КОНЦЕПЦИЯ "СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА" И АКМЕИЗМА В ЗАПИСНЫХ КНИЖКАХ А.АХМАТОВОЙ [1]

(Новое литературное обозрение. - М., 2000, № 46. - С. 216-230)

Однажды академик С.С. Аверинцев пересказал академику М.Л. Гаспарову свой разговорсо вдовой Осипа Мандельштама — Надеждой Яковлевной: «Мне всегда казалось, чтослово акмеизм применительно к Мандельштаму только мешает. Чем меньше было междупоэтами сходства, тем больше о нем кричали. Я пришел с этим к Н.Я. Акмеистовбыло шестеро? но ведь Городецкий — изменник? но Нарбут и Зенкевич — разве ониакмеисты? но Гумилев — почему он акмеист? (Н.Я.: Во-первых, его расстреляли,во-вторых, Осип всегда его хвалил...) «Достаточно! А Ахматова?» (Н.Я. произноситтираду в духе ее "Второй книги"). Так не лучше ли называть Мандельштамане акмеистом, а Мандельштамом?» [2].

Сомнения, сформулированные Аверинцевым в разговоре с Н.Я. Мандельштам, совсемне лишены оснований. Пожалуй, ни одно литературное направление, из объявившихо себе в громком ХХ столетии, не провоцировало читателей и исследователей натакое количество недоуменных вопросов, как акмеизм. Почему теория акмеистовбыла столь беспомощно и неуклюже сформулированной? Как эта беспомощная теориясоотносится с замечательными произведениями поэтов-акмеистов? Кто из числа стихотворцев,группировавшихся вокруг Николая Гумилева и Сергея Городецкого, был настоящим,подлинным акмеистом, а кто — случайным попутчиком? И, наконец, — самый главныйвопрос, тесно связанный со всеми предыдущими: стоит ли всерьез говорить об акмеизмекак о поэтической школе или, может быть, правильнее считать его нежизнеспособным«тепличным растением, выращенным под стеклянным колпаком литературного кружка»,«выдумкой» (В.Я. Брюсов), не помогающей, а, напротив, — мешающей нам читатьи понимать стихи Мандельштама, Ахматовой, Гумилева?

Акмеизм «более, чем какое-нибудь другое литературное направление ХХ века сопротивляетсяточному его определению», — отмечал в своей итоговой статье о Мандельштаме глубокийзнаток и исследователь русского постсимволизма Омри Ронен [3].А Р.Д. Тименчик (еще один филолог, который мог бы с полным на то основаниемпретендовать на создание обобщающей концепции акмеизма) начал цикл своих работоб этом поэтическом течении следующим уведомлением: «В предлагаемых вниманиючитателя заметках не содержится дефиниции их заглавного предмета» [4].

Уже самый беглый обзор работ, написанных на интересующую нас тему, способенубедительно продемонстрировать, что количество продуктивных соображений, высказанныхо поэтике едва ли не каждого из акмеистов, обратно пропорционально количествупродуктивных соображений, высказанных о поэтике акмеизма в целом.

Основы научного изучения акмеизма как литературной школы были заложены в статьеВ.М. Жирмунского «Преодолевшие символизм», впервые опубликованной в 12-м номере«Русской мысли» за 1916 г. Именно здесь с полной отчетливостью было сформулированото определение акмеизма, которое послужило каноном для последующих поколенийфилологов: «...вместо сложной, хаотической, уединенной личности — разнообразиевнешнего мира, вместо эмоционального, музыкального лиризма — четкость и графичностьв сочетании слов, а, главное, взамен мистического прозрения в тайну жизни —простой и точный психологический эмпиризм, — такова программа, объединяющая“гиперборейцев”» [5].

Затем последовала длительная пауза. Вплоть до начала 1960-х гг. сколько-нибудьзначительных работ об акмеизме, созданных историками литературы, не появлялось.И претендовавшие на объективность многочисленные очерки акмеизма, вышедшие из-подпера поэта В. Саянова, и печально известные «исследования» А. Волкова, а такжеподобных ему авторов, в лучшем случае, сводились к упрощенному пересказу основныхположений акмеистических манифестов, в худшем — содержали намеренную клеветуи тенденциозное искажение программы и творческих установок акмеистов. Не в последнююочередь это объяснялось тем обстоятельством, что самый видный акмеист — НиколайГумилев был расстрелян в 1921 г., как участник так называемого «Таганцевскогозаговора».

В эту пору роль истолкователей основных принципов акмеистической поэтики пришлосьвзять на себя самим участникам движения, прежде всего Осипу Мандельштаму, написавшемусерию статей и заметок, ретроспективно излагавших и разъяснявших акмеистическуюпрограмму. В середине 1950-х гг. мандельштамовскую инициативу подхватила Ахматова.

Список подлинно научных исследований об акмеизме начал, пусть и неспешно,пополняться с конца 1950-х — начала 1960-х гг., совпав в Советском Союзе с периодомобщественного потепления. «Первой ласточкой» стала публикация в провинциальномсборнике помет Блока на акмеистических манифестах С. Городецкого и Н. Гумилева,которые, впрочем, сопровождались вполне «идеологически выдержанными» примечаниямипубликатора [6].

Из исследований об акмеизме, появившихся в 1960-х гг. на Западе, необходимоназвать статью Владимира Вейдле «Петербургская поэтика». Ее, впрочем, труднопризнать большой удачей. Положив в основу своей работы не слишком оригинальныйтезис о том, что «акмеизм состоит в именовании вещей, в прикреплении словк вещам» [7], критик обрек себя и читателя считать«акмеистами» всех тех поэтов, которые испытывали повышенный интерес к предметныммотивам. Неудивительно, что в число стихотворцев, исповедующих «петербургскуюпоэтику», попали у критика, например, Вячеслав Иванов и Марина Цветаева (неговоря уже о том, что за сорок лет до Вейдле сходная дефиниция была предложенав статье молодого Всеволода Рождественского [8]).

Период «бури и натиска» в освоении творческого наследия акмеистов пришелсяна 1970-е гг. С одной стороны, этот период был подготовлен самоотверженной деятельностьюцелого ряда отечественных исследователей (А.А. Морозов, Г.Г. Суперфин, Л.Н.Чертков), в силу понятных причин, не сумевших вовремя напечатать свои работыв Советском Союзе. Этими авторами в научный оборот был введен целый пласт неопубликованныхи опубликованных в малодоступных изданиях стихов акмеистов и близких к акмеистампоэтов, а также писем, дневниковых свидетельств, мемуаров современников и другихдокументов эпохи. Метод их работы, который условно можно назвать «биографическим»,подспудно противостоял официальному советскому литературоведению, произвольнотасовавшему реальные факты, а то и вовсе «забывавшему» о них в стремлении достичьсобственных идеологических целей. Сначала собрать весь доступный материал, ауже потом приступать к обобщающим выводам и суждениям — такой или приблизительнотакой логикой руководствовались приверженцы «биографического» метода.

С другой стороны, методологической основой для многих последующих книг и статейоб акмеизме послужили основополагающие исследования К.Ф. Тарановского, разработавшегоподтекстный метод изучения стихотворений акмеистов, прежде всего Мандельштамаи Ахматовой [9].

Органичное сочетание биографического и подтекстного методов отличает лучшиеработы об акмеизме, появившиеся в 1970—1990-х гг. на Западе и в Советском Союзе[10]. Именно в этот период термин «акмеистическаяпоэтика» окончательно утвердился как легитимный в отечественных и зарубежныхисследованиях о «Серебряном веке». Особую роль здесь сыграли статьи и публикацииК.М. Азадовского, М. Баскера, Н.А. Богомолова, Г.А. Левинтона, М.Ю. Лотмана,З.Г. Минц, О. Ронена, Э. Русинко, Д.М. Сегала, Р.Д. Тименчика, Е.А. Тоддеса,В.Н. Топорова, Т.В. Цивьян, С.Г. Шиндина. Следует, впрочем, отметить, что ив исследованиях перечисленных авторов под поэтикой акмеизма понималась в первуюочередь поэтика акмеистов. Характерно, во всяком случае, что попытка суммарногоопределения акмеизма, предпринятая в весьма квалифицированном учебнике М.Ю.Лотмана и З.Г. Минц, по существу, варьировала выводы давней статьи В.М. Жирмунского:«Отказ от мистики, возвращение на землю, ценность вещества и материала, разграниченностьявлений различных типов (в противоположность символистской всеобщей соотнесенности)— таков главный пафос раннего акмеизма» [11].

Гораздо важнее, впрочем, обратить внимание на другое обстоятельство. Концепцияакмеизма, как она сложилась в работах московско-тартуского круга, была совершенноочевидным образом ориентирована на историко-литературные штудии поздней Ахматовой.А это, в свою очередь, диктует необходимость попытаться реконструировать ахматовскуюисторию русской литературы начала ХХ века.

* * *

8 августа 1940 года Л.К. Чуковская внесла в свой дневник следующее высказываниеАхматовой: «Мы, прошедшие суровую школу пушкинизма, знаем, что “облаков гряда”встречается у Пушкина десятки раз» [12]. Этоутверждение было оспорено в одной из последних статей Ю.М. Лотмана: «Можно былобы отметить характерную ошибку, не уменьшающую, а, напротив, увеличивающую интересмысли А.А. Ахматовой. “Облаков гряда” встречается у Пушкина не десятки, а лишьтри раза: в стихотворениях “Редеет облаков летучая гряда”, “Аквилон” и “Сраженныйрыцарь”. Но и этого оказалось достаточно, чтобы в чутком слухе поэтессы возникряд, организующий массу текстов, где этот образ не встречается. Отсюда ошибкапамяти» [13].

Лотмановская поправка кажется нам глубоко продуманной как содержательно, таки интонационно. Избегая злорадства сыщика, поймавшего своего подопечного с поличным,доброжелательный исследователь даже ошибку Ахматовой сумел использовать во благопушкинистики и не во вред безукоризненной репутации поэтессы.

Сходный тон в меру своих сил старались выдержать и мы, приступая к реконструкцииахматовской концепции «Серебряного века» и акмеизма. Следует сразу же отметить,что предметом исследования для нас послужили не «Серебряный век» и акмеизм кактаковые, а «Серебряный век» и акмеизм, какими хотела их видеть поздняя Ахматова.Почему она хотела видеть их именно такими? В какой степени ахматовская концепция«Серебряного века» и акмеизма повлияла на взгляды филологов и читателей последующихпоколений? Эти два вопроса в настоящей заметке по возможности также не будутоставлены без внимания.

Чтобы не приписывать Ахматовой тех суждений, за которые она ответственностине несет, мы решили в дальнейшем отказаться от цитирования (пусть даже чрезвычайноэффектных) высказываний Ахматовой о «Серебряном веке», зафиксированных в воспоминанияхсовременников. Главным источником для нас послужили не так давно изданные ахматовскиезаписные книжки [14].

* * *

Едва ли не все основные особенности ахматовской концепции «Серебряного века»могут быть объяснены уникальностью ахматовской авторской позиции. С одной стороны,Ахматова предстает на страницах своих записных книжек не стесняющимся в выраженияхмемуаристом: «Да будет стыдно “лучшему” университету Америки и тем, кто допустилтакое скотство», — обрушивается она, например, на писания Л.И. Страховского(Л. Чацкого) о Мандельштаме (18) [15]; «...емуразрешено все, вплоть до кровосмешения», — это сказано о Вячеславе Иванове (541).Анна Андреевна Гумилева в ахматовских заметках о покойном поэте попросту названа«мещанкой и кретинкой» (250), а Георгий Иванов «глупым, злобным и абсолютнобезграмотным педерастом» (263).

С другой стороны, предельная субъективность мемуаристки совмещается у Ахматовойс претензией на предельную объективность историка литературы. «И если Поэзиисуждено цвести в 20-ом веке именно на моей Родине, я, смею сказать, всегда быларадостной и достоверной свидетельницей», — отмечает она в записной книжке 1960года (98). А за свои разоблачения (в том числе и весьма темпераментные) эмигрантскихвоспоминаний о «серебряном веке» Ахматова бралась не столько в качестве мемуаристки,сколько в качестве филолога. «Критика источников в современном литературоведении— насущная задача (знаю по пушкиноведению)» (626).

Историко-литературный пафос ахматовских заметок был столь силен, что на себясаму она часто смотрела как бы со стороны и даже писала о себе в третьем лице.Выразительным примером может послужить короткое стихотворение из записной книжки,заполнявшейся в конце 1950-х — начале 1960-х годов:

Портрет автора в молодости, или Надпись на книге «Вечер» (1912)

Он не траурный, он не мрачный,

Он почти как сквозной дымок,

Полуброшенной новобрачной

Черно-белый легкий венок.

А над ним тот профиль горбатый

И парижской челки атлас,

И зеленый продолговатый,

Очень зорко видящий глаз. (61—62)

Еще более интересными и неожиданными кажутся нам те достаточно многочисленныев ахматовских записных книжках фрагменты, где поэтесса вживается в роль исследователяи толкователя собственного творчества: «Итак, поздняя А: выход из жанра“любовного дневника” (“Четки”), — жанра, в кот она не знает соперников»(253); «Я прочел более ста обращенных к ней стихотворений. Папка называется“В ста зеркалах” (цитаты). Это только еще больше запутало меня» (450); «Еслипокопаться, наверно, окажется, что эта легенда идет от эмигрантских старушек,которым очень хочется быть счастливыми соперницами такой женщины, как Аня. Но,боюсь, это им не поможет. Они останутся в предназначенной им неизвестности.А Аня — Ахматовой» (529). Отчасти (но лишь — отчасти) к приведенным фрагментамотносится следующее наблюдение К.М. Поливанова и Р.Д. Тименчика: «Одним из стимуловк писанию автобиографических заметок была работа Ахматовой над редактированиемвоспоминаний ее подруги В.С. Срезневской. Поэтому ряд мемуарных набросков написаныпо инерции как бы от лица Срезневской и Ахматова появляется в них в третьемлице» [16].

Подобная установка позволила Ахматовой не просто чередовать мельчайшие биографическиеподробности с глобальными обобщениями, а уравнивать их между собой. Изображатьчерты внешности как черты эпохи. «Героиня Поэмы (Коломбина) вовсе не портретО.А. Судейкиной, — обращалась Ахматова к потенциальным читателям «Поэмы безгероя». — Это скорее портрет эпохи — это 10-е годы, петербургские и артистические,а так как О А была до конца женщиной своего времени, то, вероятно,она всего ближе к Коломбине» (141). «Внешне она предельно похожа на Ольгу»,— добавляла Ахматова несколькими строками ниже (141).

Принципиально важным в ахматовском случае становилось указание на личное участиемемуаристки/историка литературы в изображаемом им событии. Вплавить, как клеймо,собственный образ в любую историческую панораму — таков был метод Ахматовой,автора записных книжек. Таково, например, ее описание самоубийства поэта ВиктораГофмана и убийства творца аграрной реформы Петра Столыпина, пришедшихся на 1911год: «Вернувшись в Россию, я узнала, что Виктор Гофман, с кот явстречалась в Париже и который оказался тринадцатым на чтении рассказа АлТолстого в “Closerie de lilas”, застрелился в извозчичьей пролетке, а 1 сент40 минут пропускала царский поезд и киевское дворянство, кот ехало в театр,где через час будет убит Столыпин» (442). Автобиографические «Я встречаласьв Париже» и «40 минут пропускала царский поезд» здесь не менее важны, чем исторические«застрелился» и «будет убит».

Следствием особой позиции Ахматовой стало и то обстоятельство, что почти каждаяее заметка о 1910-х годах представляла собой не отдельную страницу единой историилитературы или мемуарной книги, но была приурочена к какому-нибудь конкретномуповоду. Самые частые среди этих поводов: выход собрания сочинений того или иногопоэта начала века на Западе; опубликование на Западе и (реже) в СССР мемуаровили научных исследований о «серебряном веке»; более или менее широко отмечавшиесяюбилеи деятелей «серебряного века» [см., например, пометку в записной книжкеАхматовой 1965-го года: «Блок (для телевидения)» (673)]; не отпускающие Ахматовуразмышления о «Поэме без героя»; пушкинские штудии поэтессы и возникающие приэтом параллели с «серебряным веком», с собственной судьбой.

Не будем, однако, забывать, что откровенно пристрастная участница литературнойжизни 1910-х годов органично уживалась в Ахматовой со стремящимся к ответственностиисториком литературы. Собранные вместе, ахматовские заметки о «Серебряном веке»образуют цельную и, на первый взгляд, вполне репрезентативную картину культурнойжизни эпохи. Чтобы в этом еще раз убедиться, достаточно будет привести (заведомонеполный) список тех поэтов начала двадцатого столетия, которые упоминаютсяв записных книжках. Это Аделина Адалис, Георгий Адамович, Андрей Белый, ИннокентийАнненский, Николай Асеев, Константин Бальмонт, Александр Блок, Сергей Бобров,Валериан Бородаевский, Николай Бруни, Валерий Брюсов, Юрий Верховский, БорисВерхоустинский, Максимилиан Волошин, Василий Гиппиус, Зинаида Гиппиус, СергейГородецкий, Виктор Гофман, Грааль-Арельский, Николай Гумилев, Иоганесс фон Гюнтер,Сергей Есенин, Михаил Зенкевич, Вячеслав Иванов, Георгий Иванов, Игорь Северянин,Сергей Клычков, Николай Клюев, Владимир Княжнин, Всеволод Князев, Василий Комаровский,Валентин Кривич, Алексей Крученых, Михаил Кузмин, Елизавета Кузьмина-Караваева,Бенедикт Лившиц, Михаил Лозинский, Николай Макридин, Осип Мандельштам, ВладимирМаяковский, Дмитрий Мережковский, Мария Моравская, Владимир Нарбут, НиколайНедоброво, Софья Парнок, Борис Пастернак, Владимир Пяст, Павел Радимов, БорисСадовской, Саша Черный, Сергей Гедройц, Алексей Скалдин, Федор Сологуб, ЕлизаветаТараховская, Александр Тиняков, Велимир Хлебников, Владислав Ходасевич, МаринаЦветаева, Владимир Чернявский, Черубина де Габриак, Георгий Шенгели, ВладимирШилейко, Эллис, Владимир Эльснер, Владимир Юнгер...

Другое дело, что неизбежная субъективность мемуаристки в сочетании с бесконечнымдоверием к собственной памяти («радостной и достоверной свидетельницей», «Оченьзорко видящий глаз») спровоцировали Ахматову совершенно особым образом расположитьфигуры на том масштабном полотне, которое она много лет создавала.

Поэты-модернисты старшего поколения (чья коллективная деятельность к моментувступления Ахматовой в большую литературу близилась к завершению), как правило,изображались на страницах записных книжек с нажимом, двумя-тремя почти карикатурнымиштрихами. Нам уже приходилось отмечать, что говоря о Вячеславе Иванове, например,Ахматова невольно цитировала тот эпизод «Бесов» Достоевского, где описываетсяутро писателя Кармазинова [17]. И Кармазиновв изображении Достоевского, и Иванов в изображении Ахматовой предстают малосимпатичными,амбициозными лицемерами. Если уж Иванов улыбался, то улыбался он, согласно Ахматовой,«кисло» (80). Гумилева Иванов «ненавидел» (287) [18],«очень уговаривал меня бросить Г. Помню его слова: “Этим вы сделаетеего человеком”. О том, как он tОte И tОte плакал над стихами, потом выводилв “салон” и там ругал довольно едко, я так часто и давно рассказыва, чтоскучно записывать» (616). Вывод: «Вяч и шармёр и позёр, но еще большехищный, расчетливый Ловец человеков» (153). Вариации этого вывода: «ВячеславИванов — великий мистификатор. Уехав за границу, он убедил и себя, и других,что был знаменитым на родине» (244); «В эмиграции Вячеслав Иванов придумываетсебя “башенного” — Вячеслава Великолепного» (320); «Он “играл” кого-то, ктоникогда не существовал и, по-моему, не должен был существовать» (616—617) [19].Логическое следствие из этого вывода: «Ни прельстителем, ни соблазнителем ВячИва для нас (тогдашней молодежи) не был» (153). Корректива к этому выводу(извлечена нами из эссе Мандельштама «О природе слова»): «Идеи [выдвинутые вманифестах акмеизма. — О.Л. ] оказались отчасти перенятыми у символистов, исам Вячеслав Иванов много способствовал построению акмеистической теории» [20].

Сходным образом: резкими мазками, избегая полутонов, Ахматова изобразила всвоих записных книжках фигуры почти всех поэтов старшего поколения. От ЗинаидыГиппиус (прибегая к посредничеству Ал. Н. Чеботаревской): «Она злая и вас оченьобидит» (616), Константина Бальмонта и Валерия Брюсова: «Бальмонт и Брюсов самизавершили ими же начатое (хотя еще долго смущали провинциальных графоманов)»(282) до Андрея Белого: «...прибежавш своей танцующей походкой и с рукописью“Петербурга” под мышкой» (207), Михаила Кузмина и Максимилиана Волошина: «Волошини Кузмин — враги [Гумилева. — О.Л.]» (267), «Цветаева » (541) разводитвокруг Волошина невообразимый и очень стыдный сюсюк» (268). Даже о Федоре Солугубе,которого Ахматова любила и почитала, в записных книжках на разные лады повторяетсяодно и то же: «Были поэты знаменитые при жизни (Сологуб), но совершенно забытыепосле смерти» (244); «Умирает уже забытый Сологуб (1927 г.)» (311); «Но что,о Боже, будет с Сологубом, неужели он останется так прочно забыт?».

Выделенными из этого ряда оказались лишь два поэта-символиста: более тонкоу поздней Ахматовой прорисованы портреты Александра Блока и Иннокентия Анненского.

Что касается Блока, то посвященные ему страницы ахматовских записных книжекдаже методологически представляют собой исключение из общего правила. Приступаяк разговору о Блоке, поэтесса решительно отказалась от совмещения ролей историкалитературы и непосредственной участницы событий. Задача Ахматовой-мемуаристкисостояла в разрушении сложившихся стереотипов. «...“легенда”, с которой я прошумоих читателей распроститься навсегда, относится к моему так называемому “роману”с Блоком» (80). С этих слов начинается первое в записных книжках пространноерассуждение о Блоке [21].

А вот задача Ахматовой-историка литературы парадоксальным образом совпалас устремлениями присяжных советских блоковедов (хотя их конечные цели были,разумеется, совершенно различными). Как Ахматовой, так и авторам советских учебниковбыло важно изобразить Блока преодолевшим символизм, вне своего литературногоокружения. Авторы советских учебников делали это грубее: противопоставляя Блокасимволистам. Ахматова — тоньше: не уступая Блока символистам, вписывая фигурупоэта в возможно более широкий контекст. «Блока я считаю [одним из] не тольковеличайшим европейским поэтом первой четверти двадцатого века, но и человеком-эпохой,т.е. самым характерным представителем своего времени» (80) [22];«[Бальмонт и Брюсов. — О.Л.] были фейерверками местного значения. Прошу не путатьс Блоком, у которого тоже не было продолжателя и от которого ничего не пошло,но это надо сравнивать с судьбой Пушкина» (282). Почему это надо сравниватьс судьбой Пушкина, а то (участь наследия Бальмонта и Брюсова) — нет, остаетсяиз записных книжек Ахматовой неясным.

Иннокентий Анненский, в отличие от Блока, изображен Ахматовой рядом с символистами,но лишь затем, чтобы показать его преимущество перед ними. Поэт-предтеча — такаяроль была отведена Анненскому в ахматовской концепции «серебряного века». Интересно,что Ахматова почти никогда не анализировала стихи Анненского «как таковые».Зато она щедро цитировала строки старшего поэта, предвосхищавшие искания постсимволистов:«Меж тем, как Бальмонт и Брюсов сами завершили ими же начатое (хотя еще долгосмущали провинциальных графоманов), дело Анненского ожило со страшной силойв следующем поколении. И, если бы он так рано не умер, мог бы видеть свои ливни,хлещущие на страницах книг Б. Пастернака, свое полуразумное “Деду Лиду ладили...”у Хлебникова, своего раешника (шарики) у Маяковского и т. д.» (282).

* * *

Фигуры поэтов-модернистов старшего поколения, какими они показаны в записныхкнижках Ахматовой, правомерно было бы уподобить по-своему выразительным, носовершенно лишенным детализации силуэтам работы художницы Е. Кругликовой. Вто же время портреты стихотворцев, чей дебют пришелся на начало 1910-х годов,были выполнены поэтессой с удивительной тщательностью и старанием. «...это огромнаятраурная, мрачная, как туча — симфония о судьбе поколения и лучших его представителей»,— объясняла Ахматова замысел «Поэмы без героя» (191) [23],но эти слова в полной мере относятся и к созданной ею концепции «Серебряноговека» [24]. Другое дело, что, как и в «Поэмебез героя», которая, по собственному признанию Ахматовой, «не пошла на смертныймост с Маяковским» (138) и не захотела повествовать «о Хлебн» (138),судьба постсимволистского поколения представлена в ахматовских записных книжках,прежде всего, судьбой нескольких поэтов, объединившихся вокруг Гумилева. Именноэтим поэтам, а не, скажем, футуристам в ахматовской «истории литературы» былаотведена вакансия «лучших представителей» русского постсимволизма.

Обманчивый же эффект, повторимся, состоял в том, что на первый взгляд всефигуры были выстроены Ахматовой вне какой бы то ни было иерархии, без деленияна главных и второстепенных героев. Символист — рядом с акмеистом, футурист— рядом с участником «Цеха поэтов». Еще раз процитируем из прозы к «Поэме безгероя»: «В окна “Бюро Добычиной” смотрят, ненавязчиво мелькая, ожившие портреты: Ахматова Альтмана, Лурье Митурича, Кузмин, Мандельштам Митурича, ГумилевГончаровой, Блок Сомова, молодой Стравинский, Велимир I, Маяковский на мосту,видно, как Городецкий, Есенин, Клюев, Клычков пляшут “русскую”, там “башня”Вяч Ива (есть, Фауст, казн), будущая bienheureuse Marie —Лиза Карав читает “Скифские черепки”» (174).

Однако на деле, как мы уже отчасти имели случай убедиться, все обстояло несколькопо-иному. Совсем особое местоположение среди ахматовских декораций было отведеночетырем поэтам: Николаю Гумилеву, Осипу Мандельштаму, Михаилу Лозинскому и самойАхматовой. О них говорится не просто подробнее, чем о символистах, но и совершеннодругим тоном и языком: порою даже возникает впечатление, что фельетон и памфлетсоседствуют у Ахматовой с отрывками из жития.

Образ Гумилева в записных книжках строится на отчетливом контрасте с портретомБлока (в чьем облике «мужчина» и «поэт» для поздней Ахматовой, напомним, былиотделены друг от друга). Напротив, излагая обстоятельства биографии Гумилева,Ахматова почти никогда не выходит из роли дотошного историка литературы, претендуяпри этом и на роль вдохновительницы гумилевского творчества. Вот как о своейроли в становлении поэтики Гумилева рассуждала Ахматова-историк литературы:«Я делаю это не для себя, но неверное толкование истоков поэзии Гумилева, этоотсечение начала его пути, ведут к целому ряду самых плачевых заблуждений» (279).А вот как эту же мысль варьировала Ахматова-мемуаристка: «Все (и хорошее, идурное) вышло из этого чувства: и путешествия, и донжуанство. В 1916 г., когдая жалела, что все так странно сложилось, он сказал: “Нет, ты научила меня веритьв Бога и любить Россию”» (256) [25].

Последнее высказывание, необыкновенно торжественное и проникнутое метафизическимпафосом, могло бы послужить идеальным эпиграфом к истории взаимоотношений Гумилеваи Ахматовой, как они описаны в записных книжках. Гумилев здесь назван ни больше,ни меньше, как «визионером и пророком» (251), чей главный дар — это «ясновидение»(255): «Он предсказал свою смерть с подробностями вплоть до осенней травы» (251).Под стать визионеру и пророку изображена и его подруга, которой приданы чертысходства с подлинно мифологическими персонажами: «... уже очень рано ястала для Г (в стих) почти Лилит, т.е. злое начало в женщине. Затем — Ева. Он говорил мне, что не может слушать музыку, пот что она емунапоминает меня» (207). «Ты — победительница жизни, // И я товарищ вольный твой»,— такими гумилевскими строками начинаются заметки Ахматовой о поэте (5), и потомэти строки еще много раз мелькают на страницах ахматовских записных книжек (см.,например 167, 233 и др.).

Но, пожалуй, еще усерднее, чем над созданием парного портрета «Гумилев и Ахматова»,поэтесса трудилась над триптихом «Гумилев — Ахматова — Мандельштам». Как намуже случалось указывать, стимулом и ориентиром для Ахматовой в данном случаепослужили следующие слова из письма к ней Мандельштама от 25 августа 1928 года:«Знайте, что я обладаю способностью вести воображаемую беседу только с двумялюдьми: с Никола Степановичем и с вами. Беседа с Колей не прервалась и никогдане прервется» [26]. К многочисленным примерамахматовских вариаций на эту тему, приводимым в статьях и книгах об акмеизме,добавим еще только один, зато прямо перекликающийся с только что процитированныммандельштамовским письмом: «...когда недоброжелатели насмешливо спрашивают:“Что общего между Гум, Манд и Ахм?” — мне хочетсяответить: “Любовь к Данте” Я, наверно, упомянула об одной сотой несмолкаемойпереклички, облагораживающей мир, и которая не смолкнет никогда» (678—679).

Чрезвычайно любопытно и поучительно попытаться проследить, каким образом конструируетсяв записных книжках портрет еще одного «любителя Данте» — Михаила Лозинского(поэта, о котором никто до Ахматовой не писал, как о звезде первой величинына небосклоне «Серебряного века»). С похвалой, но бегло отзываясь о стихах Лозинского(«строгие, всегда высокие, свидетельствующие о напряженной духовной жизни» [702]),Ахматова затем выделяет три главные свойства духовного и творческого обликапоэта. Во-первых, Лозинский был прекрасным организатором — подлинным руководителемзнаменитого «Аполлона», при котором номинальный редактор журнала Сергей Маковскийиграл роль свадебного генерала («Бездельник и [лентяй] болтун Маковский (PapaMaco или Моль в перчатках) был за своим секретарем, как за каменной стеной»[702]) [27]. Во-вторых, Лозинский был замечательнымдругом («Друзьям своим Мих Леон был всю жизнь бесконечно предан»[600]). И, наконец, в-третьих, — гениальным переводчиком. На этом основанииАхматова уверенно выдвигает Лозинского в первый ряд деятелей русской культуры[28] и завершает один из вариантов мемуарнойзаметки о нем следующими словами: «...выражаю надежду, что сегодняшний вечерстанет этапом в изучении великого наследия того, кем мы вправе гордиться и какчеловеком, другом, учителем, помощником и несравненным поэтом-переводчиком»(601). Нужно ли говорить, что ни один из символистов (кроме Блока с Анненским)и уж тем более — футуристов, подобной характеристики в ахматовских записныхкнижках не удостоился?

Друг, учитель и помощник — вот какую роль, согласно Ахматовой, играл Лозинскийпо отношению к трем главным акмеистам: «Я капризничала, а он ласково говорил:“Она занималась со своим секретарем и была не в духе”. и через много,много лет (“Из шести книг”, 1940): “Конечно, раз вы так сказали, так и будутговорить, но, может быть, лучше не портить русский язык”. И я исправляла ошибку Это он при мне сказал Осипу, чтобы тот исправил стих: “И отравительницаФедра”, потому что Федра никого не отравляла, а просто была влюблена в своегопасынка. Гуму он тоже не раз поправлял мифологические и прочие оплошности» (702).

Шаг за шагом, мы вплотную приблизились к базовому тезису ахматовской концепции«Серебряного века» и акмеизма. Его можно сформулировать примерно так: именнотрем акмеистам, вместе с их «другом, учителем и помощником» Михаилом Лозинскимбыло дано увенчать своим творчеством и (что не менее важно) жизненным поведением«Серебряный век» русской поэзии. «это исполнение мечты символистов, т.е.это то, что они проповедовали в теории, но никогда не осуществляли в своих произведениях»(109). Эти слова В.М. Жирмунского о «Поэме без героя», многократно цитируемыена страницах ахматовских записных книжек (см., например: 109, 173, 210, 261,451), как нельзя лучше синтезируют в себе концепцию акмеизма в целом, разработаннуюАхматовой. Не случайно, сама Ахматова рекомендовала рассматривать «Поэму безгероя» как логическое продолжение произведений Гумилева и Мандельштама: «Подуху она близка “Огненному столпу” и позднему Мандельштаму» (148). (Трудно удержатьсяот соблазна, и не обратить в скобках внимания на то обстоятельство, что характеристикаЖирмунским «Поэмы без героя» полемически (?) перекликается со следующим суждениемПастернака о Марине Цветаевой: «...ранняя Цветаева была тем самым, чем хотелибыть и не могли все остальные символисты, вместе взятые» [29]).

Может быть, наиболее выразительным на страницах записных книжек Ахматовойявляется следующее определение акмеизма, состоящее из риторического вопросаи категорического ответа на этот вопрос: «А еще что такое акмеизм? — Чувствоответственности, кот у символистов вовсе не было» (650). Здесь под акмеизмомпонимается уже не кружок друзей и даже не литературное направление, а почтиорден праведников, противостоящих безответственности легкомысленных предшественников.То самое, о чем Мандельштам в 1923 году уже отстраненно писал Л.В. Горнунгу:«...акмеизма нет совсем. Он хотел быть лишь “совестью” поэзии. Он суд над поэзией,а не сама поэзия. Не презирайте современных поэтов. На них благословенье прошлого»[30].

* * *

Стремление и умение Ахматовой преподнести собственную точку зрения как объективнуюистину привели к тому, что многие младшие современники восприняли ахматовскую«историю русской литературы начала ХХ столетия» как свод непререкаемых аксиом.Особую роль в популяризации ахматовской концепции «Cеребряного века» сыграла«Вторая книга» Надежды Яковлевны Мандельштам.

Когда из области личных воспоминаний Надежда Яковлевна вступила в областьрассуждений об эпохе, которую она не застала, мнения и оценки Ахматовой послужилидля мемуаристки главной опорой. С.С. Аверинцев следующим образом изложил мифо «Cеребряном веке», представленный во «Второй книге»: «Главы символистскогодвижения, прежде всего Вяч. Иванов и Брюсов, “соблазнители” и “ловцы душ”, разрушилиили подменили христианскую моральную традицию, увели от вечных ценностей и ясныхкритериев, явившись предтечами грядущего одичания Дело символистов былов более брутальных формах продолжено футуристами, получившими от своих предшественниковблагословение. Однако в защиту отринутого “христианского просвещения”, как некиерыцари, выступили акмеисты. Поскольку ни Зенкевич, ни Нарбут, не говоря ужео Городецком, в рыцари, тем более христианские, не годятся, рыцарей оказываетсятрое: Гумилев, Ахматова, Мандельштам» [31].

Вряд ли есть нужда специально доказывать, что сходство взглядов Ахматовойи Н.Я. Мандельштам на историю русской поэзии начала ХХ века предстает просторазительным (об этом в свое время говорил Иосиф Бродский). Более того: стиль,тон и даже некоторые конкретные замечания Надежды Яковлевны, касающиеся «Cеребряноговека», отчетливо перекликаются с ахматовскими. «Современное литературоведневозможно без критики источников. Пора научиться отличать маразматический (Масо)и злопыхательский (Нев) бред от добросовестной работы памяти», — отмечаетАхматова в своей записной книжке 1965 года (727—728). «Надо различать брехнюзловредную , наивно-глупую , смешанную глупо-поганую , лефовскую, редакторскую и добродушную», — так Н.Я. Мандельштам аттестоваламемуары о своем муже, опубликованные в СССР и на Западе (делая исключение дляахматовских «Листков из дневника)» [32].

Но ведь даже и самая плодотворная научная традиция изучения произведений акмеистови близких к акмеистам поэтов, сложившаяся в работах представителей московско-тартускойшколы, в течение долгих лет обосновывала и углубляла именно ахматовскую концепцию«серебряного века» и акмеизма [33]. А это,в свою очередь, привело к тому, что филологи высочайшей квалификации занималисьне только творчеством акмеистов, но и — мифотворчеством об акмеизме: особенно,когда от частных наблюдений нужно было перейти к общим выводам [34].Таким, например, представляется нам вывод «о необыкновенно развитом» у акмеистов«чувстве историзма», противопоставленный тезису «об устремлении символистовк трансцендентальному, внеисторическому как подлинной реальности», выдвинутыйпятью авторами основополагающего исследования о Мандельштаме и Ахматовой [35](тем более, что чуть ниже говорится об особых свойствах акмеистической памяти,которая, согласно пяти авторам, понималась Мандельштамом и Ахматовой (толькоими?) как «глубоко нравственное начало, противостоящее беспамятству, забвениюи хаосу как основа творчества, веры и верности») [36].

Открыв универсальные законы построения стихотворного текста, авторы статьи«Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма» на определенномэтапе своей работы сознательно ограничили сами себя. Героями их исследованиястали Ахматова и Мандельштам, чей нравственный облик максимально соответствовалпредставлению московско-тартуского круга об идеальном поэте, попавшем под пресс«эпохи Москвошвея». Устное свидетельство Ю.И. Левина: предложенная им кандидатураБ.Л. Пастернака была остальными авторами статьи «забракована».

И уже почти пародийно мотивы ахматовской концепции акмеизма отразились в книгахи статьях провинциальных эпигонов Владимира Николаевича Топорова и его коллег.« акмеизм как таковой, — говорится, например, в одной из таких работ, —представляет собой богатейшую и еще не вполне адекватно оцененную сокровищницу,состоящую из шедевров именно качественно определенных, к тому же, несущих всебе те самые христианские “чувства добрые”, которые и Пушкин, и Гоголь, и Достоевскийсчитали основным достоинством “русской лиры”» [37].

Разумеется, необходимо отметить, что очень многое из сказанного Ахматовой,а также ее последователями об акмеизме и о «Серебряном веке» совершенно справедливои отнюдь не нуждается в пересмотре. Абсолютно неверным кажется нам и высказываемоепорой мнение об отсутствии какой бы то ни было поэтической и уж тем более человеческойобщности между участниками акмеистического движения.

«Скорректировать» концепцию акмеизма, созданную поздней Ахматовой, на нашвзгляд, позволит, лишенное тенденциозности, сопоставление поэзии акмеистов створчеством других стихотворцев 1910-х годов, в первую очередь постсимволистов.Пока же отметим только, что, говоря об акмеизме, необходимо разграничить понятиялитературное направление (каким безусловно являлся символизм) и литературнаяшкола.

Сумев сформировать крепкую литературную школу в коллективном лице «Цеха поэтов»,Гумилев и Городецкий так и не смогли сплотить лучших «учеников» этой школы подзнаменем сколько-нибудь жизнеспособного литературного направления. «Цех поэтов»литературной школой был. Шесть стихотворцев-акмеистов — было. Акмеизма как идейно-эстетическойосновы для творчества шести поэтов — не было.

А настоящую заметку нам хотелось бы завершить высказыванием Ахматовой, котороетак же, как замечание поэтессы об «облаков гряде», было зафиксировано в дневникеЛ.К. Чуковской: «В молодости, лет двадцати трех - двадцати четырех любят стихипоэтов своей группы» [38].

Примечания

1. Хотя неудачность термина «Серебряный век»была убедительно продемонстрирована в новейшей монографии Омри Ронена (см.:Ronen O. The Fallacy of the Silver Age in Twentieth-Century Russian Literature// Sign / Tex t/ Culture: Studies in Slavic an Comparative Semiotics. - Amsterdam,1997. Vol. I), мы все же решаемся воспользоваться этим термином в настоящейработе, поскольку она посвящена осмыслению русской поэзии 1910-х гг. именнокак «серебряного века».

2. Гаспаров М.Л. Из разговоров С.С. Аверинцева// Гаспаров М.Л. Записи и выписки. М., 2000. С. 168.

3. Ронен О. Осип Мандельштам // Литературноеобозрение. М., 1991. № 1. С. 11.

4. Тименчик Р.Д. Заметки об акмеизме // RussianLiterature. Amsterdam, 1974. № 7/8. С. 23. См. в этих же заметках несколькимистроками ниже «о принципиальных трудностях или даже невозможности составленияподобной дефиниции».

5. Цит. по: Жирмунский В.М. Теория литературы.Поэтика. Стилистика. Л., 1977. С. 111-112.

6. См.: Куприяновский П. Пометки А. Блокана манифестах поэтов-акмеистов // Ученые записки Ивановского гос. пед. инст.Т. XII. Иваново, 1957.

7. См.: Гумилев Н. Собр. соч.: В 4-х тт.Т. 4. Вашингтон, 1968. С. Х.

8. См.: Рождественский Вс. Петербургскаяшкола молодой русской поэзии // Записки Передвижного театра. Пг., 1923. №62.

9. Позднее некоторые из этих работ былисобраны в книге: Taranovsky K. Essays on Mandelstam. Harvard Slavic Studies,1976.

10. Увы, далеко не все исследователи полагают,что эти два метода сочетаются органично. См., во всяком случае, новейшую «микрорецензию»А.А. Морозова на книгу Тарановского: «Метод Тарановского основан на ложномпостулате особой “зашифрованности” мандельштамовской поэзии, требующей дляее понимания “вскрытия всех ее литературных подтекстов”, то есть всевозможныхлитературных параллелей - часто в ущерб здравому смыслу» (см.: МандельштамН.Я. Вторая книга. М., 1999. С. 638-639).

11. Лотман М.Ю., Минц З.Г. Статьи о русскойи советской поэзии. Таллин, 1989. С. 69.

12. Чуковская Л.К. Записки об Анне Ахматовой.Т. 1. СПб., 1996. С. 127.

13. Лотман Ю.М. Природа киноповествования// Новое литературное обозрение. № 1 (1992). С. 53.

14. Записные книжки Анны Ахматовой М.,Torino, 1996. (Далее эта книга цитируется в работе с указанием номера страницыв скобках.) Многочисленные недочеты данного издания перечислены в рецензииР.Д. Тименчика (cм.: Новое литературное обозрение. № 28 (1997). С. 417-420).

15. См.: Strahovsky L. Craftsmen of theword: tree poets of modern Russia. Gumilyov. Akhmatova. Mandelstam. Cambrige:Harvard univ. рress., 1949.

16. См.: Ахматова А.А. Десятые годы. М.,1989. С. 14.

17. Лекманов О.А. Опыты о Мандельштаме.М., 1997. С. 84-85. Ср.: Аверинцев С.С. «Были очи острее точимой косы...»// Новый мир. 1991. № 1.

18. Ср. с признанием самого Вячеслава Иванова,высказанным в беседе с М. Альтманом: «Я очень любил Гумилева, это показываетвся моя жизнь» (Альтман М.С. Разговоры с Вячеславом Ивановым. СПб., 1995.С. 89).

19. Эти слова, кстати сказать, отчетливопоказывают, что Ахматова в своих записных книжках сознательно «пересоздавала»историю русской литературы начала ХХ века. Она не только устанавливала, каквсё было на самом деле, но и как всё должно было быть на самом деле (подсказаноМ.Л. Гаспаровым).

20. Мандельштам О.Э. Соч.: В 2 т. Т. 2.М., 1990. С. 185. См. также характерные строки из письма юного Мандельштамак Вячеславу Иванову: «Не могу не сообщить вам свои лирические искания и достижения.Насколько первыми я обязан вам - настолько вторые принадлежат вам по праву,о котором вы, быть может, и не думаете» (Мандельштам О.Э. Собрание сочинений:В 4 т. М., 1997. Т. 4. С. 17).

21. «...знала его крайне мало» (80), «...мнебыло совсем не до него» (80), «Все мои воспоминания о Блоке могут уместитьсяна одной странице обычного формата» (80) - продолжает Ахматова далее. Темне менее, воспоминаниям о Блоке посвящена в записных книжках отнюдь не одна,а около десятка страниц. Все же весьма форсированными кажутся нам выводы небезынтереснойстатьи: Черных В.А. Блоковская легенда в творчестве Ахматовой // Серебряныйвек в России. Избранные страницы. М., 1993.

22. Этот фрагмент напрашивается на сопоставлениес характеристикой, которую Михаил Лозинский, по свидетельству Ахматовой, далее собственному творчеству: «... вы очень сильный европейский гражданскийпоэт» (601). Отделить Блока от символистов и приблизить к себе - такова, судяпо приведенным цитатам, была стратегия Ахматовой - историка литературы.

23. Ср. с еще одним определением «Поэмыбез героя»: «...это апофеоз 10-х годов во всем их великолепии и их слабости»(137).

24. В качестве своеобразного прообраза ахматовскихзаметок о русской поэзии 1910-х гг. может быть рассмотрена рецензия ОсипаМандельштама на «Альманах Муз», оставшаяся при жизни поэта ненапечатанной.Насмешливые строки о Брюсове и Вячеславе Иванове соседствуют здесь с восторженнымотзывом об Ахматовой - ученице Анненского (подсказано Ю.Л. Фрейдиным).

25. Ср. со знаменитыми строками из гумилевскогостихотворения «Фра Беато Анджелико»: «Но все в себе вмещает человек, // Которыйлюбит мир и верит в Бога».

26. Мандельштам О.Э. Собрание сочинений:В 4 т. М., 1997. Т. 4. С. 101. См.: Лекманов О.А. Книга об акмеизме. М., 1998.С. 105-109.

27. О реальной и очень большой роли Маковскогов редактируемом им журнале см., например: Лавров А.В. //Русские писатели. 1800-1917. Биографический словарь. М., 1994. Т. 3. С. 480-481.

28. Точка зрения Ахматовой на творчествоЛозинского получила всестороннее развитие в превосходной работе: Сегал Д.М.Поэзия Михаила Лозинского: символизм и акмеизм // Russian Literature. Amsterdam,1983. № XIII-XIV. С. 333-414.

29. Пастернак Б.Л. Люди и положения // ПастернакБ.Л. Собр. соч.: В 5 т. М., 1991. Т. 4. С. 339.

30. Мандельштам О.Э. Собрание сочинений:В 4 т. М., 1997. Т. 4. С. 33. Говоря об акмеизме как о «суде над поэзией»,Мандельштам, по всей видимости, подразумевал «Письма о русской поэзии» НиколаяГумилева, продолженные «Письмами о русской поэзии» Георгия Иванова и статьейсамого Мандельштама под тем же названием. Свою рецензию на гумилевские «Письмао русской поэзии» В.Я. Брюсов озаглавил «Суд акмеиста» (подсказано Ю.Л. Фрейдиным).

31. Аверинцев С.С. Поэты. М., 1996. С. 215.

32. Мандельштам Н.Я. Вторая книга. С. 39.В последние годы своей жизни Н.Я. Мандельштам иногда направляла ахматовскоеоружие... против самой Ахматовой. Так, пометка «Ахматовский сюсюк», сделаннаяНадеждой Яковлевной на полях одного из фрагментов «Листков из дневника» (см.:Philologica. М., 1997. № 8-10. С. 186), неосознанно (?) перекликается с ахматовскойиронической характеристикой деятельности Э. Голлербаха и В. Рождественского- «царскосельский сюсюк» из тех же «Листков из дневника» (см.: Осип Мандельштами его время. М., 1995. С. 28).

33. Своеобразным научным манифестом, созданнымучеными этого круга, безусловно следует признать фундаментальное исследование:Левин Ю.И., Сегал Д.М., Тименчик Р.Д., Топоров В.Н., Цивьян Т.В. Русская семантическаяпоэтика как потенциальная культурная парадигма // Russian Literature. Amsterdam,1974. № 7/8. С. 47-82.

34. В сходном ключе выполнен и целый ряднаших собственных работ (речь, конечно, не идет об их качественном уровне).

35. Левин Ю.И. и др. Цит. соч. С. 49.

36. Там же. С. 50.

37. Червинская О. Акмеизм в контексте серебряноговека и традиции. Черновцы, 1997. С. 214.

38. Чуковская Л.К. Цит. соч. С. 76.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Концепция Серебряного века в записных книжках А. Ахматовой