Ваше мнение:
Как вам новый сайт бюро переводов Лингвотек?
Лингвотек – это гарантия качественно сделанного перевода.
В этом уже убедились наши
постоянные заказчики. |
Лингвотек – гарантия качественного перевода
 / / / Среди людей, которые не слышат... [И. Анненский]
 |
> Среди людей, которые не слышат... [И. Анненский] |
 |
|
 |
|
А. Кушнер "СРЕДИ ЛЮДЕЙ, КОТОРЫЕ НЕ СЛЫШАТ..." (Новый мир. - М., 1998, № 1)
Потому что все они были маги и жрецы, андрогины и мистагоги, демоны, рыцарии паладины, и лишь он один оставался человеком.Потому что читать стихи из жизни всех этих экзотических существ примерно тоже самое, что читать лирическую исповедь орла или крокодила.Потому что, будучи человеком, страдая от одиночества, он замечал людей, живущихрядом, в том числе самых заброшенных, последних, никому не нужных, вроде деревенскогодурачка, бредущего ночью по зимней дороге босиком: "Была не одинока / Теперьмоя душа..."Потому что в сознании этого знатока античности, переводчика Еврипида и новейшейфранцузской поэзии, как ни странно, жил подлинный демократизм. И если в Некрасовеили Толстом этот демократизм был одной из несущих конструкций их идеологии,то здесь он не выпирал, оставался частным, никак не подчеркнутым и не набраннымжирным шрифтом, скромным и глубоким чувством.Потому что "Сердцу обида куклы / Обиды своей жалчей". Эта кукла, которую напотеху туристам чухонец за деньги бросал в водопад, в другом стихотворении превращаетсяу него в старых эстонок: "Вы молчите, печальные куклы, / Сыновей ваших... яж не казнил их..."Потому что, говоря о себе, говорил о нас, его будущих читателях. Какое мнедело до Бальмонта, воспевавшего свою уникальность: "Поет пчела. Моя душа богата,/ Мы говорим на разных языках". Зачем мне Брюсов, самоупоенный и самодостаточный:"И я упьюсь последним счастием: / Быть без людей, быть одному!"Передо мной альманах "К новым далям" (современная лирика), С.-Петербург, 1909год. Приведенные только что строки Бальмонта и Брюсова выужены из него. Блок,Сологуб, Городецкий, А. Белый, Мережковский, З. Гиппиус, М. Лохвицкая, Allegro,даже С. Маковский, Рославлев, Г. Галина, О. Чюмина... Нет только Анненского.В 1909 году, последнем году его жизни, он оставался абсолютно не известен читателям,издателям, составителям антологий. Уничтожиться, канувВ этот омут безликий,Прямо в одурь диванов,В полосатые тики!.. То же многие из нас могли бы сказать о себе - чувство усталости, обиды, отвращенияк жизни знакомо каждому. И каждый знает "тоску вокзала".Ничего похожего ни у одного из авторов альманаха нет. Даже Блок беспредметен:"И так же вечен я и мирен, / Как был давно, в годину сна. / И тяжким золотомкумирен / Моя душа убелена!" Безусловно, составитель мог бы найти у Блока что-нибудьболее живое и конкретное, но в том-то и дело, что такова общая установка, расхожиепредставления о "современной лирике" в 1909 году.Вообще говоря, стихи делятся на те, которые мы, читающие их, прикладываемк своему сердцу, произносим от своего имени, и те, что поэт X или Y написалисключительно о себе и для себя.Впрочем, может быть, я ошибаюсь. Может быть, стихи о душе, убеленной "золотомкумирен", читатель в 1909 году произносил как нечто ему необходимое и сокровенное.Тогда попробую зайти с другой стороны.Потому что с ним в нашу поэзию вошла новая интонация, вытащенная им не изусловно-поэтической - из живой разговорной речи. "Есть ли что-нибудь нудней,/ Чем недвижная точка...", "Не часы ж, не умеем мы тикать...", "Да и при чембы здесь недоуменья были...", "Еще чего у нас законопатить нет ли?..", "До завтра,- говорю тебе, - / Сегодня мы с тобою квиты..." и даже такое кажущееся беспомощным,а на самом деле призванное выразить беспомощность разговорное словосочетание:"Что-нибудь, но не это..."Знаю, как читаются такие перечисления - нехотя; или галопом, второпях. Всеуже ясно... сколько можно... понятно и так! Но что же делать, если ласточкагнездится именно в таких, с виду незаметных, вылепленных ею под карнизом гнездах,и любому общему разговору о ней не лучше ли предпочесть конкретный жест: воттут, подойди ближе, рассмотри. Анненский бы меня понял: в статье "О современномлиризме" он выписывает стихи, строфу за строфой, и разговор его о поэзии похожна комментированное чтение, недаром все-таки он преподавал в гимназии. Его сын,В. Кривич, вспоминал, что отец на уроках сопровождал чтение древнегреческихавторов одновременным их толкованием.Приведу еще несколько примеров: "Не правда ль, больше никогда / Мы не расстанемся?довольно?..", "Скоро ль? - Терпение, скоро...". Да я любую, самую виртуозную,поэзию со всеми ее увертками и ужимками отдам не задумываясь за этот почти незаметный,всеобщий, но впервые приведенный в поэзию речевой оборот."О нет! Без твоих превращений, / В одно что-нибудь застывай!.." Еще раз прочтемэту фразу - к кому обращается автор? Неужели к дождевой майской туче? А кажется,что с раздражением и усталостью - к близкому человеку. "А ты что сберегла отголубых огней, / И золотистых кос, и розовых улыбок?" - вот это уже и в самомделе адресовано женщине.Он написал так мало и от всего XX века захватил лишь девять лет, но если яназываю его самым дорогим для меня поэтом в уходящем веке, то именно по этойпричине: в его интонациях живет человеческая душа так, как будто она и впрямьобманула смерть, обрела загробное существование."Цикада жадная часов, / Зачем твой бег меня торопит?..", "Уж на что был онгрозен и смел, / Да скакун его бешеный выдал...", "Сочинил ли нас царский указ,/ Потопить ли нас шведы забыли?..", "Я ж могу ли быть доволен, / С тюфяка настол положен?.."Идешь опустив голову хмурым дождливым днем, недоволен собой, ни на что хорошеене рассчитывая, - и вдруг как избавление от тоски и подавленности приходит напамять анненский мотив: Я хотел бы любить облакаНа заре... Но мне горек их дым:Так неволя тогда мне тяжка,Так я помню, что был молодым... Ни с кем его не спутаешь... Лет пятнадцать назад в статье "Интонационная неровность"я писал об Анненском: "Меньше всего его стихи похожи на гладкую, последовательнуюпоэтическую речь. Сбивчивость, интонационные перебои, срывы, всплески - вотчто характерно для них. Нервность и неровность... Стиховая ткань находится впостоянном колебании, она всегда взволнованна, полощется, змеится, переливается,вспухает и опадает. Не только предшественники Анненского, но даже и те, кто"брал" у него "уроки" и воспроизводил это волнение в своих стихах, эти перебоии паузы, все-таки необычайно спокойны и равномерны в сравнении с ним. Даже стихотворениеАхматовой, положенное рядом со стихами Анненского, производит впечатление сравнительноспокойной интонационной поверхности. У стихов Анненского учащенный пульс".Человек Анненского так же, как чеховский герой, не знает окончательных ответов- и не может удовлетвориться теми, что дают религия, философия, политические,идеологические догмы. "В работе ль там не без прорух, / Иль в механизме естьподвох..."Вместо неколебимой, твердокаменной убежденности или тупого безразличия - сомнение,неуверенность в себе и мироустройстве, недоумение, "недоумелая тоска", тольконе мрачная, не романтическая, а стесняющаяся себя - поэтому даже "всегда веселая"."Сыпучей черноты меж розовых червей, / Откуда вырван он, - что может бытьмертвей?.." Замечу заодно, что некоторые речевые конструкции Анненский перенесв русскую поэзию из французского языка, где такие вопросительные обороты широкораспространены: "O courbes, meandre, secrets du menteur, Est-il art plus tendre,que cette lenteur?" ("Кривизна, изгибы, секреты лжеца, есть ли искусство болеенежное, чем эта медлительность?" - Поль Валери)."И лежу я околдован, / Разве тем и виноват, / Что на белый циферблат / Пышныйрозан намалеван..." Такие компактные, сжатые, как часовая пружина, речевые конструкциив коротких стихотворных размерах необычайно характерны для Анненского - безвидимых усилий, шутя, мимоходом он демонстрирует высший пилотаж, - поэты знают,что такие вещи даются только вдохновением - пресловутое "мастерство" здесь нипри чем. Если это и сделано, то на одном дыхании. Представляя собой гибкую,пластически безукоризненную фразу, как далеко ушел этот четырехстопный хорей,например, от пушкинского: "Сквозь волнистые туманы / Пробирается луна, / Напечальные поляны / Льет печально свет она". Обновление стиха в коротких размерах- самое трудное и захватывающее занятие! Насколько же такая скрытая, подспудная,"ползучая" революция интересней лежащей на поверхности, для всех очевидной ломкитрадиционных форм. "Цепляясь за гвоздочки, / Весь из бессвязных фраз, / Напрасноищет точки / Томительный рассказ..."Что может сравниться с этим? Только его же замедленная, обольстительно-гибкаяфраза, похожая на музыкальную мелодию: Перебиты ли тяжкие проводы,Иль глаза мне глядят неизбежные,Как тогда вы мне кажетесь молоды,Облака, мои лебеди нежные!.. В конце концов, такая строфа больше говорит о человеке, чем голос, записанныйна магнитофонную ленту. И "детская" грамматическая ошибка в ней (иль глаза мнеглядят неизбежные) вдруг помогает осознать всю условность поэтической судьбы,делающей одного поэта директором гимназии, другого - литературным цензором,третьего - гусарским офицером...Потому что его поэзия предметна, потому что его вещи сцеплены с человеческойдушой. Предметность эта символистична: будильник или карточный стол с его зеленымсукном для него то же, что для ортодоксальных символистов - зори и закаты.Об этом писала Лидия Гинзбург в главе "Вещный мир" (книга "О лирике"), я жепопробую взглянуть на "вещи" под другим углом зрения.В рецензии на сборник Гумилева "Романтические цветы" Анненский хвалит автораза то, что тот "лиризм умеет подчинить замыслу, а кроме того, и что особенноважно, он любит культуру и не боится буржуазного привкуса красоты". В этой фразекратко сформулированы некоторые основные положения будущего акмеизма. Мне жехочется выделить слова о "буржуазном привкусе красоты", которого "не следуетбояться". Не боялся его и Мандельштам, писавший Вячеславу Иванову из Монтрё(13 августа 1909 года): "У меня странный вкус: я люблю электрические блики наповерхности Лемана, почтительных лакеев, бесшумный полет лифта, мраморный вестибюльhotel'а и англичанок, играющих Моцарта с двумя-тремя официальными слушателямив полутемном салоне. Я люблю буржуазный европейский комфорт и привязан к немуне только физически, но и сентиментально".Не знаю, как Вяч. Иванов отнесся к такому заявлению, скорее всего, пожал плечами.(Лучше бы Мандельштам написал свое письмо Анненскому.) Символизм презирал лифтыи почтительных лакеев, а европейскому комфорту не сочувствовал: Пустынных крипт и многостолпных скинийЯ обходил невиданный дедал.Лазоревых и малахитных зал,Как ствольный бор, толпился сумрак синий. Какие уж тут вестибюли и музицирующие англичанки!Комментируя мандельштамовское письмо, современный исследователь (О.А. Лекманов)справедливо вспоминает "бальбекские" страницы Пруста. В самом деле, Пруст, воспевшийбальбекский отель, его лифтеров и посыльных, не боялся "буржуазного привкусакрасоты". Не боялся его и Набоков, спустя полвека после Мандельштама поселившийсяв Монтрё, на берегу Женевского озера, в "Palace Hotel'е"..."Будильник", "смычок и струны", "белый глянец фарфора с ободочком по краю","асфальтовый город", "полосатые тики" вагона первого класса, "рокот фортепьянный",пластинка для граммофона, "вечно открытая сумочка без замка", "в прошивках краснаядумочка", "черные митенки" на женских руках, "черные наплечья" на женском платье,посыльный, несущий орхидеи, "дыша в башлык обледенелый", "зеленое сукно - цветмалахитов тины, весь в пепле туз червей на сломанном мелке"... И даже "по первомуклассу бюро", с его обдуманными и страшными атрибутами, - лучше они, чем распредмеченныйлагерный ад и общая могила-свалка на Колыме. Лучше буржуазный привкус красоты,чем дионисийство и соборность, имеющие тенденцию, вопреки желаниям мечтателей,переходить в нюрнбергские факельные шествия и коллективизм открытых и закрытыхсобраний...Потому что он проложил дорогу Мандельштаму ("Желтый пар петербургской зимы,/ Желтый снег, облипающий плиты..."), Ахматовой ("Побудем молча, без улыбок...","Ты опять со мной, подруга-осень..."), Пастернаку ("Дымится черный виксатин...","О, белая помпа бюро!..", "Но крепа, и пальм, и кадил / Я портил, должно быть,декорум, / И багент бюро подходил / В калошах ко мне и с укором...", "Веселыхсоседей / У нас инфернальны / Косматые шубы..."), даже Хлебникову ("Дидо Ладо,Дидо Ладо, / Лиду диду ладили, / Дида Лиде ладили..."), Г. Иванову ("Но былбы мой свободный дух - / Теперь не дух, я был бы бог... / Когда б не пиль дане тубо / Да не тю-тю после бо-бо!.."). Г. Иванов пошел по пути еще большегоодомашнивания языка и лирического сюжета, он, если воспользоваться сегодняшнимкомпьютерным термином, их минимизировал ("Обедать, спать, болеть поносом. /Немножко красть. - А кто не крал? / ...Такой же Гоголь с длинным носом / Такдолго, страшно умирал...").Даже Цветаева, а уж этого мы от нее совсем не ожидали, прочитав в 1910 году"Кипарисовый ларец", почувствовала себя на распутье - и, кажется, готова былавыбрать акмеистическую дорогу. Об этом говорит, например, ее стихотворение "Дортуарвесной" ("Кто-то плачет во сне не упрямо... Косы длинны, а руки так тонки!")из "Вечернего альбома".В предисловии к сборнику "Из двух книг" она писала: "Записывайте точнее! Нетничего не важного! Говорите о своей комнате: высока она или низка, и скольков ней окон, и какие занавески, и есть ли ковер, и какие на нем цветы? Цвет вашихглаз и вашего абажура, разрезательный нож и узор на обоях, драгоценный каменьна любимом кольце..." Говорите о своей комнате - вот совет, который и сегодняабсолютно актуален. "Армия поэтов", и не только начинающих, но и заканчивающих,живет в подвешенном состоянии - всю жизнь "между небом и землей", как жаворонокиз песни Глинки, и заливается на все лады - исключительно и только на самыебольшие, грандиозные, "судьбоносные" темы.Надо быть Цветаевой, чтобы не последовать собственному совету, уклониться,свернуть в бурелом, устремиться в непролазные языковые дебри - и добиться непредусмотренногорезультата. Зато ранний Пастернак осуществил юношеское ее намерение. Цветаеваже очень скоро едва ли не отказалась от зрения, что равнозначно и находитсяв полном соответствии с отказом от этого мира и нежеланием в нем жить. "Отказываюсьжить" - это и есть готовность замкнуть зрение (если так можно сказать), передоверитьего функции слуху, заменить жизнь в миру жизнью в слове, переселиться в негобез остатка. Слово в ее стихах развоплотилось, зажило самостоятельной, головокружительной,как у человека с повязкой на глазах ("повязку бы на оба глаза!"), неистовойи мучительной жизнью.Потому что обновление поэтической речи он проводил исподволь, "втихомолку"- и на всех уровнях. Особое изящество его рифмовки определяется тем, что рифмаего точна и в то же время сопрягает разные грамматические формы, разные частиречи: сужен - жемчужин, поблёк - холодок, десять - завесить, свечений - священней,тубероз - прирос, зажим - чужим, хмелея - алмея - и все эти примеры взяты изодного стихотворения.Потому что замечательно-разнообразный его словарь включает слова самого последнего"призыва": "По блеклости панно и забытью фонтана...", "И с анкилозами на пальцахдве руки...", "Иль фальши нет в эмфазе слов?..", "Люблю сквозь первые симптомы/ Тебя угадывать, гроза...". Ну можно ли украдкой, под шумок, провести в стихитакое слово - как иностранца на режимное предприятие? Оказывается, можно. И"симптомы" оживляют стихи куда сильней, чем "жемчуга" и "метели".Потому что все это соединяется у Анненского с той сердечностью, мягкостью,искренностью, которая не дается холодным виртуозам и делает их стихи бумажнымицветами: Но когда б и понял старый вал, Что такая им с шарманкой участь,Разве б петь, кружась, он пересталОттого, что петь нельзя, не мучась?.. Большое искусство не стесняется простых чувств. "...я люблю, когда в домеесть дети / И когда по ночам они плачут..." Детям Анненский уподобляет и самоедорогое для себя - свои стихи: "Но я люблю стихи - и чувства нет святей: / Таклюбит только мать, и лишь больных детей..." Этот сокровенный мотив из первойего книги затем был воспроизведен в последнем его стихотворении "Моя Тоска":"Собралась петь она... Не смолк и первый стих, / Как маленьких детей у ней перевязали,/ Сломали руки им и ослепили их..."Не избегает большая поэзия и банальных вещей, неприемлемых для сноба: "Такиногда в банально-пестрой зале, / Где вальс звенит, волнуя и моля..." - а ведьэто одно из самых пронзительных стихотворений Анненского, и, может быть, мытак пронзены им ("Оставь меня, мне ложе стелет Скука. / Зачем мне рай, которымгрезят все?..") потому, что самые печальные вещи сказаны в нем на таком тривиальномфоне."Господи, как глуп я был в сетованиях на банальность романсов, на эти мукии улыбки, похожие между собой, как... красавицы "Нивы"... И чего-чего не покажеттебе самое грубое, самое пузырчатое стекло..." (письмо к Н. П. Бегичевой, 1908).Большое искусство умеет, оставаясь глубоким, быть доступным. Мне надо дымных туч с померкшей высоты,Круженья дымных туч, в которых нет былого, Полузакрытых глаз и музыки мечты.И музыки мечты, еще не знавшей слова... Ну чем не романс... почти романс, уточним мы, потому что в романсе никогдане будет таких подробностей: "Мне нужен талый снег под желтизной огня, / Сквозьпотное стекло светящего устало..." - и таких искусных подхватов: "И чтобы прядьволос так близко от меня, / Так близко от меня, развившись, трепетала..."Вячеслав Иванов, антипод Анненского, никогда бы не позволил себе таких "простых"слов. В статье "О современном лиризме" Анненский, филолог-классик, автор трагедий,написанных в подражание античной драме, упрекает Вяч. Иванова в использованииим в лирике малоизвестных, периферийных мифологических имен и сюжетов: "Но ктознаком, скажите, у нас с легендой Еврипила?" (здесь нет опечатки: не Еврипид,а именно Еврипил - фессалийский царь, ветеран ВТВ - Великой Троянской войны)."Мало того - чтобы понять первые две строки стихотворения, надо вспомнить еще,что мать Диониса называлась Семелой и была во Фракии божеством почвенным...Только путем таких соображений криптограмма об изрытом тайнике и ящике, которыйпредается "матерним недрам", получает поэтическую ценность, да и, скажем прямо,- смысл", - иронизирует Анненский. Известно, что Вяч. Иванов был глубоко задет,прочитав статью. Да и как не обидеться? "Отчего бы поэту, в самом деле, не даватьк своим высокоценным пьесам комментария, как делал в свое время, например, Леопарди?"Итальянский поэт здесь упомянут явно для того, чтобы подсластить пилюлю. "Нопедантизм Вячеслава Иванова мешает понимать его поэзию - что "понимать"? дышатьею - не одним отсутствием комментария".Это мнение - не только блестящая характеристика поэзии Вяч. Иванова, но иключ к собственной поэтике Анненского. "Разберитесь-ка тут! А между тем мифтем-то ведь и велик, что он всегда общенароден. В нем не должно и не может бытьтемнот".Пожалуй, Анненский даже преувеличивает общедоступность и прозрачность мифа,и нам следовало бы, дабы соблюсти объективность, заступиться за Вячеслава Иванова- но не хочется."Миф - это дитя солнца, это пестрый мячик детей, играющих на лугу". Кажется,эта фраза написана специально для Мандельштама эпохи "Tristia" ("Обула Сафопестрый сапожок...").В отличие от Вяч. Иванова, набивавшего стихи мифологией, Анненский этого почтиникогда не делал. И если у него появляется Андромаха, то в стихотворении "Другому",обращенном к Вяч. Иванову: "Мой лучший сон - за тканью Андромаха..." Анненскийдействительно берет "общенародный миф"; мало того, он максимально приближаетего к сегодняшнему дню, согревает сегодняшним лирическим чувством: "На головеее эшафодаж, / И тот прикрыт кокетливо платочком..." - преображает сегодняшним"будничным" словом, которое он так рекомендовал в письме к Волошину.Потому что "самое страшное и властное слово, т. е. самое загадочное, - можетбыть именно слово будничное. Что сделал с русской публикой один Вячеслав Иванович?..Насмерть напугал все Замоскворечье".Мнение об Анненском как о рафинированном, закрытом, герметичном поэте ложно,основано на недоразумении или непонимании его поэзии и его представлений о поэзии. Не глубиною манит стих,Он лишь, как ребус, непонятен... - сказано им в осуждение "современного лиризма" и, возможно, некоторых собственныхнеудавшихся стихов. "Ужель достойны вы певца, / Покровы кукольной Изиды?"При этом Анненский, конечно, не был любителем "прямого" смысла. "Напротив,я считаю достоинством лирической пьесы, если ее можно понять двумя или болееспособами или, недопоняв, лишь почувствовать ее и потом доделывать мысленносамому". Но читателя при этом нельзя обманывать. Продолжив мысль Анненского,скажем так: на фасаде лирического стихотворения не следует рисовать ложные окна.Пространство стихотворения не обязательно должно быть залито светом; еще и лучше,когда оно погружено в полутьму, располагающую к сосредоточенному вниманию изадумчивости. Плох только нарочитый, ни за что не отвечающий или кокетливыймрак. "Но я не люблю качаться, и мне вовсе не надо ни ребусов, ни анаграмм,ни таинственных собак на спичечных коробках".Тогда чем же объяснить непопулярность Анненского не только в публике, но исреди людей, пишущих стихи? Недавно поэт Алексей Пурин в одной из своих статейостроумно заметил, что, в отличие от петербуржцев, москвичи до сих пор не прочлиАнненского. Петербуржцы, надо сказать, тоже не все прочли его, даже если читали.И хорошо, что не прочли, добавим мы, было бы еще печальней, если бы Анненскийстал расхожей монетой, добычей полчищ подражателей, набрасывающихся время отвремени то на Пастернака, то на Мандельштама, то на Кузмина...Слава богу, они не способны расслышать ту интонацию, о которой сказано выше,интонацию индивидуальной, интеллигентной устной речи, лишенной надрыва, примитивногопафоса, сюжетной повествовательности и дидактики. Интеллектуализм этой поэзиитакже встает на пути лихой поэтической братии - непреодолимой преградой.Увы, кое в чем виноват и сам Анненский. Замечательные, сказал бы - гениальные,да в гениях у нас ходят совсем другие поэты (впрочем, известно, что жена Анненскогосчитала мужа гением и утверждала, что он "живет целым веком вперед", - и оказалась,на мой взгляд, дальновидней всех литераторов - его современников), - так вот,замечательные стихи Анненского разбавлены (то же можно сказать и про Фета, Блока,Цветаеву, почти про всех, за исключением, может быть, только Пушкина и Мандельштама)немалым количеством слабых стихов, несущих на себе хорошо нам знакомую размытую,лилово-аметистовую печать эпохальной символистской вялости, бледности, анемии.Признаемся, что и в "Кипарисовом ларце", не только в "Тихих песнях", не всенам одинаково дорого. Лилии, хрустали, аметисты, хризантемы, "яркие чары", грезы,"бездомность бирюзы"... Ну, разумеется, я ничего не имею против каждого из этихслов в отдельности, но иногда декадентский концентрат становится перенасыщенным.Таков, мне кажется, "Трилистник огненный", в котором рядом с "холодным сумракомаметистов" соседствуют "сизый закат", "медное солнце", "колдуньина маска", "чашиоткрывшихся лилий", дышащие "нездешней тоской", тут же глагол "грезить" и "хрустали".Под декадентским слоем просматривается еще один - народнический - поэзии 1880- 1890 годов. ""Милая, милая, где ж ты была / Ночью в такую метелицу?" - / "Горюи ночью дорога светла, / К дедке ходила на мельницу"..." Вообще псевдонародныеречевые обороты, к сожалению, нередкие гости в стихах Анненского: "Ель моя,елинка...", "Жить-то, жить-то будем / На завидки людям..." и т. п.А вот и вовсе передвижническая "Картинка": "Лет семи всего - ручонки / Таки впилися в узду, / Не дают плестись клячонке, / А другая - в поводу... Это- праздник для нее. / Это - утро, утро жизни". Вспоминается некрасовский "Школьник",но Некрасов в таких стихах обходился без сентиментальности.Потому что не надо ставить в вину любимому поэту слабые стихи.Кстати о Некрасове. "Некрасов и Анненский" - такая тема может показаться неожиданной,а между тем она оправдана ничуть не в меньшей степени, нежели тема "А.К. Толстойи Анненский" или сопоставление его поэзии с поэзией Брюсова, Бальмонта, Сологуба(о чем я писал в статье "О некоторых истоках поэзии И. Анненского", опубликованнойв 1996 году в сборнике "Анненский и русская культура XX века"). Плачет старуха. А мне что за дело?Что и жалеть, коли нечем помочь?.. Эти сухие, бесслезные строки из ошеломительного некрасовского стихотворения"В деревне" ("Право, не клуб ли вороньего рода...") явно отозвались в "Старыхэстонках" Анненского: "Может быть, вы хотели б поплакать...", "Ты жалел их...На что ж твоя жалость...".Любопытно, что тема вины перед несчастными старухами у обоих поэтов переплетенаеще с мотивом собственной слабости, а также бессонницы. У Некрасова: "Слабомое изнуренное тело, / Время ко сну. Не долга моя ночь... / До свету надо покрепчеуснуть...", у Анненского: "Сон всегда отпускался мне скупо..." - и все эти радующиенас психологической точностью сцепления делаются интуитивно, в соответствиис абсолютной правдой наблюдений над жизнью души - до разоблачительных открытийпсихоанализа.Вообще Некрасов, сегодня приходится это сказать, еще один прекрасный забытыйпоэт - и хорошо, что забытый! С него сошел хрестоматийный глянец, и он готовопять послужить поэзии, избавившись от литературных чинов и школьных ярлыков.Замечателен он и тем, что не щадил себя в стихах и не приукрашивал: "Друзьямои картежники! для вас / Придумано сравненье на досуге..." (У Анненского: "Какиеподлые не пожимал я руки, / Не соглашался с чем?.. Скорей! Колоды ждут...")У Некрасова: "Погрузился я в тину нечистую / Мелких помыслов, мелких страстей...","Я проснулся ребенка слабей. / Знаю: день проваляюсь уныло, / Ночью буду микстуруглотать...", "Итак, любуйся, я плешив, / Я бледен, нервен, я чуть жив...". Какэто хорошо сказано, особенно в сочетании с канцеляризмом "итак"! Какая поживадля критика, обожающего использовать такого рода признания в обличительных целях!(У Анненского: "Но лжи и лести отдал дань я. / Бьет пять часов - пора домой...","Но прав и я, - и дай мне спать, / Пока во сне еще не лгу я".)Совпадения удивительные. Вот Некрасов: "Кто-то умер. На красной подушке /Третьей степени Анна лежит". У Анненского: "Тем больше слов, как бы не слов,/ Тем отвратительней дыханье, / И запрокинутых голов / В подушках красных колыханье..."- дело не в "красных подушках": ночной поезд у него страшен так же, как смерть:"Приподнимается Рассвет / С одра его томившей Тени..." У Некрасова: "Я ушел- и наткнулся как раз / На тяжелую сцену. Везли на погост / Чей-то вохрой окрашенныйгроб / Через длинный Исакиев мост..." И дальше - жуткие подробности: "гроб упали раскрылся..." и т. д. У Анненского... но об этом я скажу чуть позже.И, конечно, столь дорогое нам стихотворение Анненского "В вагоне" - о любвии любовной ссоре ("До завтра, - говорю тебе. - / Сегодня мы с тобою квиты. /Хочу не грезя, не моля, / Пускай безмерно виноватый, / Глядеть на белые поля/ Через стекло с налипшей ватой") - перекликается прежде всего с некрасовскойлюбовной лирикой, ни на что не похожей, в которой сделаны великие, до сих порне оцененные открытия: "Мы с тобой бестолковые люди: / Что минута, то вспышкаготова!..", "Кто говорит: "прекрасны оба" / На нежный спрос: "который взять?"/ Меж тем, как закипает злоба..." и т. п.И слова "злоба", "злость" также не чужды Анненскому: "Опять там улыбалисьязве / И гоготали, славя злость...", "Скормить Помыканьям и Злобам / И сердцеи силы дотла, / Чтоб дочь за глазетовым гробом, / Горбатая, с зонтиком шла".Большой поэт прокладывает дорогу новой поэзии и всегда самым тесным образомсвязан со старой; все это похоже на атлетическую пирамиду: один взобрался наплечи другому и подставляет свои плечи третьему. Нет, еще фантастичней, потомучто на плечах у нижнего стоят двое-трое, а на тех размещается уже целая гирлянда,- пирамида, но не обычная, а перевернутая, расширяющаяся кверху!"Буржуазный привкус красоты"... Страх смерти - тоже "буржуазный" страх. Там,где жизнь мало чем отличается от смерти, где человек не принадлежит себе, -там смерти не боятся: ни своей, ни тем более - чужой.Буржуазный страх смерти - это интеллектуальный страх, и, в отличие от животногостраха, присущего всем живым существам, он связан с тем, что человек не можетсмириться с уходом из Вселенной: его, неповторимого, единственного, больше никогданигде не будет.Ванька или Малашка знают, что они умрут, но их место займут другие Ванькии Малашки, ничем от них не отличающиеся (так не отличается одна овца от другой,береза от другой березы).Именно этому, крестьянскому, отношению к смерти завидовал Толстой ("Три смерти"),потому что его мучил интеллектуальный страх ("Исповедь"). В письме к Фету от17 октября 1860 года он писал под впечатлением от смерти брата Николая: "К чемувсе, когда завтра начнутся муки смерти, со всею мерзостью подлости, лжи, самообманыванья,и кончатся ничтожеством, нулем для себя... правда, которую я вынес из 32 лет,есть та, что положение, в которое нас поставил кто-то, есть самый ужасный обмани злодеяние... Искусство есть ложь, а я уже не могу любить прекрасную ложь.Я зиму проживу здесь (в Ясной Поляне) по той причине, что я здесь, и все равножить, где бы то ни было".Остаться на зиму в Ясной Поляне в тридцать два года - все равно что похоронитьсебя или залечь в берлоге.В отличие от Толстого, Фет любил "прекрасную ложь". Он ведь и поэзию считалложью и утверждал, что поэт, "который с первого же слова не начинает лгать безоглядки, никуда не годится".Интеллектуальный страх Фета не мучил, смерти он не боялся - только физическихмучений. И предсмертная записка, в которой он писал: "добровольно иду к неизбежному",то есть решался на самоубийство, чтобы избежать телесных страданий, - тому безусловноеподтверждение. Стихов о смерти у него почти и не было, а в стихотворении "Смерть",написанном в 1878 году, в старости, он утверждал: "Но если жизнь - базар крикливыйБога, / То только смерть - его бессмертный храм". Стихи эти так холодны, такразумны, что совершенно очевидно свидетельствуют о равнодушии Фета к этой проблеме:она его не волновала.И в другом стихотворении ("Смерти", 1884), хотя оно несравненно лучше, речьидет о том же: Я в жизни обмирал и чувство это знаю,Где мукам всем конец и сладок томный хмель;Вот почему я вас без страха ожидаю,Ночь безрассветная и вечная постель! Анненский мог бы позавидовать такому бесстрашию, его отношения со смертьюиные, куда более толстовские.В связи с рассказом "Смерть Ивана Ильича" Лидия Гинзбург, назвавшая его "самойпринципиальной вещью у Толстого (типология умирания)", в своих записках вспоминает:"Ахматова рассказывала, что как-то она сказала Гумилеву: "Как ужасно умираетИван Ильич". - "Да, но так люди не умирают"".Анненский не согласился бы с этим мнением. ...Давно с календаря не обрывались дни,Но тикают еще часы его с комода,А из угла глядит, свидетель агоний,С рожком для синих губ подушка кислорода... Он всматривается в смерть, не может отвести от нее взгляд, отождествляет себяс нею: В недоумении открыл я мертвеца...Сказать, что это я... весь этот ужас тела... Толстой тоже умирал вместе с Иваном Ильичом: смерть Ивана Ильича грандиозна,как будто это первая и единственная смерть на земле. (Сам Толстой на станцииАстапово умирал куда легче и спокойней, как будто прав Гумилев.)Может быть, Толстой перевыполнил план по интеллектуальному ужасу, столькораз умирая со своими героями, - и собственная смерть его не испугала.Анненскому "повезло" еще больше: мгновенная смерть на вокзале избавила егоот "рожка для синих губ". Впрочем, он, с его изношенным сердцем, легкой смертии не хотел: умереть внезапно, говорил он, примерно то же самое, что уйти изресторана не расплатясь.О том, как внимательно он читал Толстого, говорит его статья "Умирающий Тургенев".Вот несколько строк из нее: "Аратов (герой тургеневского рассказа "Клара Милич".- А. К.) выносит ряд опустошений в душе и кончается. Именно кончается. Смертинет. Не так нет смерти, как для толстовского Ивана Ильича, а нет потому, чтона нее не хочет смотреть Тургенев..."Анненский смотрит на смерть. Он и статью о Тургеневе начинает с воспоминанияо его похоронах, которые он видел двадцать два года назад: "Чаще всего вспоминаюя тогда теплое, почти нежное утро, но будто это уже осенью, - а я стою на черноми мягком скате Обводного канала... "От глубоко потрясенных...", "Великому...","Подвижнику...", "Певцу..." - певцу с сукровицей на атласной подушке гроба!..Ветер завернул ленту... что это там? От читателей или почитателей?.. Нет, -от артели... и чуть ли не сыроваров даже... А вот и гроб. Его тащат вспотевшиелюди без шапок и с рыжими тоже вспотевшими воротниками, а другие возле месяткалошами грязь и хрипло поют "Свя-атый Бо-оже..."... А мужики на барках, положивложки, встали и крестятся, и извозчики, стоя на козлах карет, тоже крестятся,- и в шапках у них видны пропотевшие красные платки".Все это очень похоже на толстовские описания. Что касается "калош", то они(или другие?) потом всплыли в стихах: "И агент бюро подходил / В калошах комне и с укором..."Пора закончить эту тему, тем более что я вовсе не считаю Анненского "певцомсмерти". Назвать его "певцом смерти" так же нелепо, как назвать "певцом жизни".Он вообще не был певцом чего бы то ни было. И если в одном из лучших его стихотворений"Баллада" говорится о смерти, то в другом, столь же прекрасном ("Дальние руки"),- о любви, в третьем - о статуе, в четвертом - о городе летом и т. д. И еслия сейчас перепишу здесь "Балладу" и попробую сказать о ней несколько слов, толишь по той причине, что люблю эти стихи. БАЛЛАДА День был ранний и молочно-парный,Скоро в путь, поклажу прикрутили... На шоссе перед запряжкой парной Фонари, мигая, закоптили. Позади лишь вымершая дача...Желтая и скользкая... С балконаХолст повис, ненужный там... но спешно,Оборвав, сломали георгины. "Во блаженном..." И качнулись клячи:Маскарад печалей их измаял... Желтый пес у разоренной дачиБил хвостом по ельнику и лаял... Но сейчас же, вытянувши лапы, На песке разлегся, как в постели...Только мы как сняли в страхе шляпы - Так надеть их больше и не смели. ...Будь ты проклята, левкоем и феноломРавнодушно дышащая Дама!Захочу - так сам тобой я буду... "Захоти, попробуй!" - шепчет Дама. Посылка Вам я шлю стихи мои, когда-то Их вдали игравшие солдаты!Только ваши, без четверостиший,Пели трубы горестней и тише...31 мая 1909. Переписываешь чужие стихи от руки - и в этот момент встречаешься с их автором:не только голосом, но и рукой движешься за ним, - уж эти-то строки он, точно,выводил своим пером, на этих многоточиях медлил - может быть, думал, не заменитьли их точкой?Нет, все-таки лучше поставить многоточие - никакого связного повествования!Стихи фрагментарны, составлены из осколков сюжета. Понятно, что имелось в виду,когда Вяч. Иванов назвал Анненского ассоциативным символистом. Предметные подробностиобретают не свойственный вещам символический смысл."Поклажу прикрутили" - этот эвфемизм (поклажа) страшнее слова, которое онзаменяет, а в связке с глаголом "прикрутили" производит и вовсе жуткое впечатление."И качнулись клячи" - надо ли объяснять, как это замечательно сказано? А вместесо следующей строкой "Маскарад печалей их измаял" "клячи" переходят в разрядинфернальных существ, куда более потусторонних, нежели какие-нибудь заезженныепоэтами демоны, ангелы или серафимы...О фонетическом, звуковом строе этих стихов не говорю: не люблю, когда, цитируястихи, выделяют жирным шрифтом соответствующие буквы - поэт не заботится обэтом специально, он слышит, что иначе сказать нельзя, - всякая чрезмерная, нарочитая,осознанная забота о таких вещах приводит к "чуждым чарам черным челнам", тоесть к пошлости.Как прекрасны рифмы в первой, третьей и четвертой строфах и еще лучше - ихотсутствие во второй и пятой, - почему? Я не знаю.И так же, как похоронные клячи, преображается заурядная, такая обыденная ипривычная для Царского Села, города отставных генералов и сановников, - смерть:"...Будь ты проклята, левкоем и фенолом / Равнодушно дышащая Дама!" О Даме,"левкоях и феноле" тоже говорить не будем, хотя эта Дама стоит всех ПрекрасныхДам - она не приснилась, не прячется за метелями и зорями и никуда от тебя неуйдет.Поговорим о собаке. Поговорим подробнее, так же как это делает Анненский,- для отвода глаз.До чего же хорош этот пес "у разоренной дачи", как похож хвост, которым онбьет по ельнику, на еловые ветви: бывают такие хвосты - длинные, с длинной редкойшерстью, как бы вогнутые, дугообразные.Псу уделено больше внимания, чем людям, - он нервничает, неистовствует, выходитиз себя: ему разрешено то, чего люди не могут себе позволить. "Только мы, каксняли в страхе шляпы - / Так надеть их больше и не смели" - вот она, разговорная,естественная речь, типичнейший ее оборот.В стихотворении представлены (не сказать ли "задействованы" - для большейактуализации слога?) любимые слова Анненского: "фонари", в данном случае - факельные,как того требовал траурный обряд ("В голубых фонарях...", "Сквозь фонарь, забытыйна березе...", "Пока с разбитым фонарем... / Проходит Полночь по вагонам..."и т. д.), и "желтый": "дача, желтая и скользкая", "желтый пес" (а в других стихах:"желтые, мокрые доски", "доски бледно-желты", "желтый пар петербургской зимы","солнце за гарью тумана желто, как вставший больной" и т. д.). Зачем я опятьустраиваю длинный перечень, кому это интересно? Я делаю это потому, что желтыйцвет, по-видимому, связывается в сознании Анненского с малоприятными, тягостнымии постылыми или страшными вещами.Не все мне в стихотворении понятно. Непонятно, что делает на балконе холст: ...С балкона Холст повис, ненужный там... но спешно,Оборвав, сломали георгины. Одно время я даже думал, уж не гроб ли спускали с балкона на холсте (труднопронести гроб с покойником по крутой дачной лестнице со второго этажа, особенноесли лестница не прямая, а с поворотом). Потому и "повис", потому и "ненужныйтам".А георгины оборвали спешно, поскольку росли они на клумбе под балконом: кажется,что и союз "но", соединяющий "холст" с "георгинами", указывает на эту причинно-следственнуюсвязь.Тем более, что и в стихотворении "Нервы" упомянут такой же балкон над цветочнойклумбой: "Над самой клумбочкой прилажен их балкон".Но свое несколько странное, если не сказать дикое, предположение я долженвзять назад: в том же стихотворении сказано: "Балкон под крышею. Жена мотаетгарус. / Муж так сидит. За ними холст, как парус".По-видимому, холст на балконе вешали для того, чтобы укрыться от солнца. Илиот посторонних глаз? Не знаю, теперь таких холстов на дачных балконах не держат,это точно.Есть у Анненского еще одно стихотворение "с балконом" - в книге "Тихие песни": Щетку желтую газона,На гряде цветок забытый,Разоренного балконаОстов, зеленью увитый...("Перед закатом") Как видим, здесь тоже упомянут цветок "на гряде", то есть на клумбе, и клумбатоже осенняя: "щетку желтую газона". И все тот же желтый цвет... И тот же эпитет"разоренный", что и в "Балладе".Анненский, как и всякий поэт, ходит вокруг одних и тех же вещей, ситуаций,представлений. Проговаривается, как пациент на приеме у психоаналитика. И тосказать, что же такое стихи, как не дневные сны?Вот почему специальные поэтические биографии - дело лишнее. Поэт и без биографасам все расскажет о себе. Поэзия - самое искреннее, безоглядное, бесстрашноеи разоблачительное занятие.Балкон, разоренная дача, осенняя, выцветшая, побуревшая клумба...Не удержусь и приведу две небольшие выдержки из двух воспоминаний: "Ранняяосень 1909 года. Мы сидим у моего близкого родственника И.Ф. Анненского на балконеего царскосельской дачи, в одной из уединенных улиц тихой Софии" (Сергей Штейн)."...белый катафалк с гробом, с венками лавров и хризантем, медленно и тяжелодвигался по вязкому и мокрому снегу; дорогу развезло; ноябрьская оттепель обнажиласуровые загородные дали; день был тихий, строгий, дымчатый..." (М. Волошин)."День был ранний и молочно-парный..." Как видим, Волошин стилизует свой рассказпод "Балладу". И увлекается настолько, что оттепель называет ноябрьской, хотяАнненского хоронили 4 декабря.Мы не все сказали о "Балладе". Как понять "посылку" - это как будто лишнее,странное дополнение к стихотворению? В комментарии, написанном А.В. Федоровым("Библиотека поэта", 1990), сказано: посылка - заключительная часть балладыкак лирического (не повествовательного) стихотворения. Но в чем ее смысл? Вам я шлю стихи мои, когда-тоИх вдали игравшие солдаты!Только ваши, без четверостиший,Пели трубы горестней и тише... Смысл в том, что поэт обращается, "шлет" свои стихи похоронной команде, солдатскомуоркестру, игравшему на похоронах (хоронили-то, видимо, отставного военного,может быть, генерала; впрочем, Анненский и сам был "вашим превосходительством",его чин действительного статского советника соответствовал генеральскому). Толькосолдаты, говорит Анненский, исполнили свою роль лучше, чем он, - своей игройони навеяли ему стихи: "Только ваши, без четверостиший, / Пели трубы горестнейи тише".Эта посылка - трогательный пример отсутствия какого бы то ни было поэтическоговысокомерия, и сказано в ней примерно то же, что лет через тридцать было сформулированов других стихах: Быть может, прежде губ уже родился шепот,И в бездревесности кружилися листы,И те, кому мы посвящаем опыт,До опыта приобрели черты. Есть у "Баллады" еще одна "посылка", предваряющая стихотворение, - посвящениеГумилеву. Вот этого, должен признаться, я никогда не понимал. Стихи уже посланысолдатам, при чем здесь Гумилев? Все равно что одно письмо отправить двум адресатам.Да, Гумилев учился в гимназии у Анненского (поступил он, правда, в нее незадолгодо того, как Анненский был переведен на должность инспектора Петербургскогоучебного округа); да, Анненский за подписью И.А. поместил рецензию в газете"Речь" (1908, 15 декабря) на его сборник, и все-таки с какой стати пятидесятитрехлетнийпоэт посвятил бы мрачнейшее свое стихотворение, стихотворение о смерти, двадцатитрехлетнему?(Гумилев, кстати сказать, свои стихи "Памяти Анненского" написал через два,а опубликовал через три года после его смерти.)Есть, правда, и другие посвящения поэтам в "Кипарисовом ларце" - тридцатисемилетнемуМ. Кузмину ("Моя Тоска") и двадцатисемилетнему С.В. фон Штейну. "Моя Тоска"действительно написана на следующий день после спора Анненского с Кузминым -12 ноября 1909 года. Кузмин записал в своем дневнике: "На собраньи (в редакции"Аполлона") я спорил с Инн<окентием> за безлюбость и христиа<нство>". Но спорвовсе не предполагает незамедлительного посвящения стихов оппоненту. А свидетельствохудожника Головина: "Вскоре после этого он написал стихотворение, посвященноеКузмину, на тему, затронутую в их споре", - сделано задним числом и основанона факте посвящения, стоящего над стихотворением в книге "Кипарисовый ларец",вышедшей после смерти Анненского. Фраза "вскоре после этого" выдает Головина:он не знал, конечно, что стихотворение написано на следующий день. Между тембыло нечто, потрясшее Анненского несравнимо сильнее, чем спор с Кузминым наканунедвенадцатого ноября. В этот день он получил письмо от С. Маковского, сообщавшегоему, что его стихи не пойдут во втором номере "Аполлона". Права Ахматова, считавшаяэтот эпизод ключом к написанному в тот же день последнему стихотворению поэта"Моя Тоска".И здесь-то придется высказать подозрение, возможно несправедливое, что всеэти посвящения: Гумилеву, Кузмину, Штейну - подарок В. Кривича, собиравшегокнигу после смерти отца, молодым поэтам, сотрудникам редакции "Аполлона". Вавтографах посвящений нет.Другое дело - посвящения Ф.Ф. Зелинскому, профессору кафедры классическойфилологии, старому знакомому Анненского; или близким людям - сыну пасынка В.П.Хмара-Барщевскому, жене пасынка О.П. Хмара-Барщевской, - в автографах стоятпосвящения, сделанные Анненским собственноручно.Возможно, выяснение этих мелочей читателю неинтересно и я злоупотребляю еговниманием. С другой стороны, пишущего всегда поддерживает надежда, что его интереск предмету может передаться читателю.Я поверил бы, что "Баллада" посвящена Гумилеву, когда бы в его стихах, написанныхк 1909 году, было бы что-нибудь созвучное "Балладе". Но там всё "Принцессы",да "Гиены", да "Ягуары", да "Жирафы" и "Носороги". Ахматова говорила П. Лукницкомув 1925 году: "Анненского - вряд ли можно найти в стихах Николая Степановича".Впрочем, это не совсем так, и одно стихотворение, мне кажется, написано явнопод влиянием Анненского ("Мне снилось"): здесь и рифма "довольно - больно",и весь контекст напоминают стихотворение "Смычок и струны", и употреблен типичноанненский речевой оборот: "Бессильные чувства так странны, / Застывшие мыслитак ясны..." - и все равно это слабые, трескучие стихи.В статье 1909 года "О современном лиризме" Анненский уделил Гумилеву несколькофраз довольно прохладных: "Николай Гумилев (печатается третий сборник стихов),кажется, чувствует краски более, чем очертания, и сильнее любит изящное, чеммузыкально-прекрасное".И еще: "Лиризм Н. Гумилева - экзотическая тоска по красочно причудливым вырезамдалекого юга".Нет, похоронная солдатская команда заслужила в 1909 году "посылку" больше,чем Гумилев: "Только ваши, без четверостиший, / Пели трубы горестней и тише..." |
