Конрад Н.И. О произведении Темэя

Н. И. Конрад

О ПРОИЗВЕДЕНИИ ТЁМЭЯ

(Исэ моногатари. - М., 1979. - С. 238-259)

"Дзуйхицу" нельзя относить, строго говоря, ни к одному "чистому"прозаическлму жанру; элементы повествования, описания, рассуждения в нем достаточнопестро смешаны. Пожалуй, можно отметить только то, что в некоторых "дзуйхицу"элемент "рассуждения" начинает играть первенствующую роль: ему подчиняютсяи повествование, и описание. К тому же это "рассуждение" дается ещеи в несколько своеобразной форме: оно бывает нередко посвящено авторским эмоциямчисто лирического порядка.

"Записки" Тёмэя вся японская литературная традиция причисляет кэтому жанру. Но - и это ясно даже при первом взгляде - разве Тёмэй пишет "чтопопало" и "как попало"? Разве тема его не опреленна? И развеформа его не выдержана с начала до конца как стильное произведение?

То разнообразие тематическое и отрывочность стилистическая, которые составляютотличительные признаки "дзуйхицу" как жанра, в "Ходзёки"как будто отсутствует. Это несомненное обстоятельство побеждает другого современногоисследователя японской литературы, Т. Игараси, отказаться включить "Записки"Тёмэя в общее число "дзуйхицу". Для него это - "своеобразноелирико-повествовательное рассуждение" ("Иссю-но дзёдзётэки-кэн-дзёдзётэки-норомбун") [1].

Каждый из этих двух японских исследователей [2]частично прав, - во всяком случае в своих основаниях: и то, на чем основываетсяФудзиока - частичное совпадение текста "Ходзёки" и "Хэйкэ",и то, из чего исходит в своем выводе Игараси - особый характер "Ходзёки"сравнительно с другими "дзуйхицу" [3],- все это существует в действительности. И тем не менее как для того, чтобырешить вопрос о подлинности "Ходзёки" в целом, так и для того, чтобыуточнить определение жанра "Записок" Тёмэя, необходимо с большим вниманиемобратиться к самому произведению, рассмотрев его внутреннюю структуру, с привлечениемпри этом наиболее "имманентных" ему критериев: положений японскойтеоретической поэтики.

Первое же прочтение "Записок" Тёмэя убеждает нас в том, что всепроизведение написано для оправдания одной темы; одной теме подчиняется всеизложение в целом; соответственно ей располагаются по своим местам отдельныечасти этого изложения. Одна тема объединяет собой все элементы "Записок",сцепляя их в одно неразрывное целое. Тема эта - буддийское положение "онепрочности этого мира", идея суетности и греховности всего земного существования.

Японские комментаторы "Записок" давно, конечно, заметили, что Тёмэйизлагает в сущности одно: "мудзёкан", т. е. исповедание буддийской"идеи непостоянства" всего в этом мире. Только они не совсем доглядели,с какой мыслью у Тёмэя это исповедание связано, и, главное, недооценили того,какое значение имеет эта единая тема для всей структуры произведения: выборафабулы, ее значения как сюжета и композиции самого сюжета.

Прежде всего идея непрочности и невечности земного существования соединяетсяу Тёмэя с ощущением известного проблематизма жизни. Тёмэй не ограничиваетсяпростым изъяснением: все в этом мире - сами люди и их жилища подобны постояннотекущим струям реки, подобны пузырькам пены на воде, то появляющимся, то исчезающим.Ему мало одного утверждения гераклитовского "все течет". В конце концовон приходит уже к другому: не видим мы, откуда приходят эти нарождающиеся илиуходящие из жизни люди. И не ведаем, что заставляет нас так заботиться о нашемжилище, так много внимания уделять этой земной жизни, несмотря на ее очевидную"временность". Другими словами, Тёмэй не ограничивается простым изложениемпопулярной буддийской формулы "невечности и греховности бытия", нопереходит уже к вопросу, намечает ту более глубокую проблему, которая скрытаза этим фактом всеобщей невечности и греховности. Мало того, что мы и все вокругнас невечны и погрязли в суете, мы даже не знаем, почему все это так; почемумы сами появились на свет; почему мы именно так выступали в жизни; почему намвыпадает на долю именно такая, а не иная судьба... и не только не знаем, нои не можем никогда узнать. Такова - в развернутом виде - тема Тёмэя.

Для того чтобы убедиться, что это так, достаточно сравнить только два места"Записок": начало и конец, часть первую первого раздела и весь разделтретий. Конечно, подобные мысли разбросаны повсюду, на всем протяжении "Записок",но тут они звучат наиболее "сконцентрированно", почти декларативно.

Начало утверждает: "...в этом мире живущие люди и их жилища... и они- им подобны". Подобны чему? "Струям уходящей реки" и "позаводям плавающим пузырькам пены". То же начало указывает: "По утрамумирают, по вечерам нарождаются..." И далее: "...порядок такой толькои схож, что с пеной воды". Это же начало говорит уже прямо: "И самхозяин, и его жилище, оба уходят они, соперничая друг перед другом в непрочностисвоего бытия...".

С другой стороны, в той же первой части раздела первого мы находим красноречивопессимистические заявления: "Не ведаем мы: люди, что нарождаются, что умирают...откуда приходят они и куда уходят? И не ведаем мы: временный этот приют - радикого он сердце заботит, чем радует глаз?"

"Непрочность бытия" и "проблема бытия" - эти две мыслидостаточно явно даны в самом начале.

То же - в конце. Часть первая этого конечного раздела уже на конкретном случаеуказывает на эту непрочность". "...Лунный диск земной жизни (Тёмэя- Н. К.) клонится к закату...". Часть вторая также на конкретномпримере показывает греховность этой человеческой жизни: "Значит и то, чтоя теперь люблю вот эту хижину из трав, уже есть грех. Значит и то, что я привержентак к уединенью, - уже преграда на пути...".

И, наконец, часть третья прямо ставит ряд вопросов: "Иль в этом сам виноват?Все это - отплата... за прежнюю жизнь? Иль это смущает тебя... сердце?"И тут же просто, но категорически утверждает полную невозможность чего-либопонять в этой жизни: "И на это в душе нет ответа". Основная тема Тёмэя- непрочность, греховность и загадочность нашего существования, всего земногобытия - окончательно подтверждается этим концом его "Записок".

Эта единая по своей концепции и тройственная по содержанию тема обусловливаетв свою очередь и единство фабулистического материала.

Что, собственно говоря, может оправдать основное положение Тёмэя? На чем можнодоказать справедливость его утверждения?

Ответ на это очень прост: на всем. Все, что мы видим, что слышим, как нельзялучше оправдывает положения: все непрочно, все греховно, все непонятно. следовательно,автору остается только выбрать наиболее подходящее, наиболее хорошо иллюстрирующееего точку зрения. И он берет, естественно, самое ближайшее: самого себя, своюсобственную жизнь. Этим самым создается полнейшее единство и цельность материалафабулы.

В самом деле, "Записки" Тёмэя говорят только о нем. О том, как сложиласьего жизнь сначала, что ему пришлось наблюдать на свете, что он испытывал сам,какие пережил душевные перевороты и какой вывод принял в связи со всем этим,как стремился устроить свое существование по-новому и что из этого всего вышло.В основе фабулы "Ходзёки" лежит, конечно, автобиография. В связи стем, что мы знаем о Тёмэе из других источников, эта биографическая канва длянас совершенно очевидна. Зная некоторые факты из жизни Тёмэя, мы легко уясняемсебе те места, где он говорит о событиях своей жизни замаскированно, тольконамеками. Фабула "Ходзёки" ясна: жизнь и переживания самого Тёмэя.

И в этой единой фабуле растворяются все прочие, как будто чисто фабулистические,элементы, в том числе и в первую очередь спорные "исторические" местаего "Записок".

Однако Тёмэй пишет не просто автобиографию. Он пишет художественное произведениенекоего - пока для нас еще не ясного - жанра. Он дает нам не хронику своей жизни,но своеобразно построенное и подчиненное наперед данной теме повествование овсем случившемся и передуманном им. Другими словами, Тёмэй исходит из определенногохудожественного замысла и берет свою фабулу как материал для конструкции сюжета.Он оформляет данные фабулы в чисто сюжетном порядке. Этот сюжет "Записок"- жизнь отшельника - данные фабулы определяет так, чтобы показать факты жизниТёмэя только в этом одном аспекте.

Сюжетное оформление целиком определяется двумя основными элементами всегопроизведения: один принадлежит содержанию темы, другой - сущности самого сюжетногозамысла. Сюжет строится в строгом соответствии комбинированным требованиям этихдвух элементов.

Нетрудно заметить, что все произведение можно легко разделить на три большихраздела. Первый - с начала до фразы: "Где же поселиться, каким делом заняться,чтобы хоть на миг найти место своему телу..." - включительно. Второй раздел- со слов: "Вот и я сам"... и до слов: "Не прожив так, кто ихпоймет?" И третий - со слов: "Но вот лунный диск"... до самогоконца.

В соответствии с тематической сущностью произведения и его сюжетным замысломтему первого раздела можно формулировать так: "Что приводит к отшельничеству".Тему второго: "Как строить жизнь отшельника". И тему третьего: "Кчему она приводит".

В таком трояком облике конкретизируется в сюжетном плане основная тема всегопроизведения: она разбивается на три производных сюжетных темы.

Весь этот строй целиком укладывается в обычную композиционную схему китайско-японскойпоэтики: если первый раздел есть "окори" - зачин, то второй есть "хари"- изложение и третий "мусуби" - заключение.

Иными словами, "Ходзёки" укладывается в тройственную схему традиционногочленения.

В самом деле, если обратиться к анализу содержания каждого из этих трех разделов,мы всегда сможем обнаружить именно те самые элементы, из которых слагаются самиэти понятия: окори, хари и мусуби.

Согласно общему замыслу окори, в этой части произведения должна быть дана,так сказать, экспозиция, должен быть дан ввод в самую сущность сюжета, дан "зачин"всему целому. О чем говорит первый раздел? Он излагает не более не менее как"суть" дела - самую тему всего произведения: непрочность, греховностьи загадочность всего бытия. Эта тема сначала дается в чистом виде, так сказать,в идейном плане, в виде ряда положений; затем в виде иллюстраций, так сказать,в вещественном плане, в виде ряда конкретных картин; и, наконец, в окончательноразвернутом, уточненном и полном виде, соединяющем в себе и чисто конкретныечерты, и чисто идеологическую постановку вопроса. Таким путем получается новоекомпозиционное членение: первый раздел в свою очередь разделяется на три части,свои собственные окори, хари и мусуби. Окори в этом случае будет заключатьсяв декларативном изложении сущности темы, хари - в показании ее же, этой темы,на ряде некоторых картин, и мусуби - в детальном изъяснении темы. И при этомтак, как это полагается: ровный, как и подобает декларации, зачин: "Струиуходящей реки..., они непрерывны, но они - все не те же, не прежние воды. Позаводям плавающие пузырьки пены... они то исчезнут, то свяжутся вновь; но долгопробыть - не дано им. В этом мире живущие люди и их жилища... и они - им подобны".

Обстоятельное, как и нужно для иллюстрирования, изложение; подробное описаниеужасов стихийных бедствий; и патетическое, как и подобает заключению, окончание:

"Вот какова горечь жизни в этом мире, вся непрочность и ненадежностьи нас самих, и наших жилищ"

- в начале мусуби.

"Где же поселиться, каким делом заняться, чтобы хоть на миг найти местосвоему телу, чтобы хоть на мгновенье обрести покой для души?"

- в конце мусуби.

И опять-таки как полагается: сравнительно короткое по размерам вступление,достаточно длинное изложение и снова короткое заключение. Соблюдено не толькокачественное взаимоотношение отдельных частей трехчастного композиционного членения,но и количественное. Этот раздел "Записок" Тёмэя также полностью укладываетсяв традиционную композиционную схему, и ни одной части из него выбросить нельзя.

Таким образом, автор достиг своей цели: он ввел в свой сюжет, дал тематическуюэкспозицию всего целого, изложил свою тему, осветил ее примерами, уточнил еепостановку и тем самым обосновал переход к последующему. Если первый разделс точки зрения общей архитектоники сюжета должен ответить на вопрос: "Чтоприводит к отшельничеству?" - то такой ответ дан как нельзя более полно:"Непрочность, греховность и загадочность бытия". И последние словаэтого раздела явно подготовляют переход к последующему: "Как строится жизньотшельника?" Тёмэй кончает так: если всякое счастье в мире так эфемерно,если вся жизнь вообще так непрочна, то "где же поселиться..., чтобы хотьна миг найти место своему телу, чтобы хоть на мгновенье обрести покой для души?"

Этим самым подготовляется ответ: исход, спасение - в отшельничестве. И этомуотшельничеству посвящается весь следующий раздел.

Второй раздел "Записок" играет роль хари для целого произведения.Это значит, что он должен излагать уже самую сущность сюжета. Если сюжет, каксказано выше, есть отшельничество, то именно в этом разделе по преимуществуи должна идти речь именно о нем. И на самом деле весь он трактует отшельничество,при этом, конечно, в соответствии с характером фабулы - жизнь Тёмэя, - в планетого, что случилось с ним самим на этом пути.

Нетрудно заметить, что и здесь обнаруживается такое же трехчастное построение,что и в окори, при этом, как и там, - в строгом соответствии с сущностью "изложения"как такового.

Хари подразумевает собою точное и обстоятельное изложение всего содержаниясюжета. В согласии с этим второй раздел трактует сначала о самом процессе приходак отшельничеству: как под влиянием жизненных невзгод и связанным с ними разочарованийчеловек (в данном случае сам Тёмэй) все больше и больше отходит от суетногомира и приходит к необходимости от него уйти совсем; затем этот раздел излагает,как организуется уже сама отшельническая жизнь: как и где, в каких условияхона может протекать (в данном случае - протекала у Тёмэя); и, наконец, в завершениевсего преподносится сама философия, по преимуществу эстетика отшельничества:те идеи, к которым она приводит, и те настроения, которые с ним сопряжены. "Какпостепенно отходят от мирской суеты" - так может быть охарактеризованосодержание первой части этого раздела; "Как строится жизнь в уединении"- так может быть обозначена вторая часть; "Что думает и что чувствует отшельник"- таково содержание третьей части.

Тёмэй дает очень четкие рамки этим составным частям своего второго раздела.Первая часть начинается с указания, так сказать, на исходный пункт своего путик отшельничеству: "и вот, имея уже за тридцать лет..., я сплел себе простуюхижину". Рисуется первый этап на этом пути: Тёмэю - тридцать лет, он испытываетбольшую жизненную неудачу и бросает светскую жизнь: уходит из родного дома подальше,меняет удобные условия столичного существования на простую обстановку, строитсебе подальше от города простую хижину. Вслед за этим идет описание второгошага по этому же пути, шага еще дальше: ему пятьдесят лет, он испытал и увиделцелый ряд превратностей судьбы, его начинающие уже слагаться убеждения, чтовсе в этом мире непрочно, окончательно укрепляются: "постиг, как ничтожнався наша жизнь", - говорит он и уходит от суетного мира совсем - в горыОхараяма. Наконец, третий этап - третий шаг еще дальше в глубь того же пути:Тёмэю уже шестьдесят лет, он уже "на пороге своего исчезновения" ирешается уйти еще дальше в глубь гор, чтобы уже окончательно отойти от мира,чтобы и самому ничего не видеть и не слышать, чтобы и никто другой не мог егоразыскать и помешать его уединению. Таким образом, он "скрывает стопы своив глуши гор Хинояма"; здесь, на горе Тояма, он строит себе маленькую келью,хижину - "едва в квадратную будет сажень".

Такая первая часть раздела - картина постепенного отхода от мира и переходак полному уединению. Далее идет вторая - со слов: "Теперь, сокрыв стопысвои в глуши гор Хинояма..." Здесь рисуется уже иная картина: как проходитжизнь в уединении, какова она. Тёмэй и здесь развертывает свою картину весьмапоследовательно: сначала описывает внешнюю обстановку своей новой жизни, потомсам образ жизни и, наконец, наиболее существенное из содержания этой жизни.

Рисуя внешнюю обстановку, он описывает свою келью, рассказывает и об окружающейместности. Говоря об образе жизни, он рисует прежде всего, как он проводит времяв полном одиночестве, а затем - как иногда встречается с малым отроком, живущиму подножия этой горы; рассказывает - в другом аспекте описания - как он проводитутро и вечер, что делает в ясный день и тихую ночь. И вот, обрисовывая такоесуществование, он находит в нем два главных, существенных признака, составляющихвместе с тем и два преимущества его: одно - порядка внешнего, другое - внутреннего;с одной стороны, налицо возможность постоянно наблюдать калейдоскоп картин природы,с другой - возможность испытывать глубокие переживания, сопряженные с этим.Этим самым заканчивается картина отшельнической жизни, рассказанная последовательнои обстоятельно.

Третья часть второго раздела посвящена философии отшельничества. Автор совсем своим красноречием старается доказать три тезиса этой философии, звучащиеотчасти немного парадоксально: жизнь отшельника - самая удобная и надежная,жизнь отшельника - самая приятная и доставляющая подлинные наслаждения.

В самом деле: келья отшельника тесна, но в ней совершенно достаточно места,чтобы прожить одному; она непрочна на вид, но держится дольше, чем роскошныедома в столице. Далее: отшельник - один, вокруг него нет никого - ни друзей,ни слуг; но это и лучше: привязанность первых длится лишь до тех пор, пока этодля них выгодно или приятно; услужливость вторых простирается лишь постольку,поскольку ее покупаешь наградами или вынуждаешь наказаниями, - гораздо спокойнее,когда нет ни тех, ни других, сам себе - друг, сам себе - слуга. И наконец: когдаживешь в полном одиночестве, нет никаких желаний, нет "ни зависти, ни беспокойства";начинаешь любить то, что дано самой природой; можешь беспрепятственно предаватьсятем глубоким наслаждениям, которые связаны с ней.

Тёмэй как бы понимает, что эта его философия далеко не всеми будет разделяться.Он предчувствует, что многие не поймут его слов. И он заканчивает этот свойраздел эффектным оборотом:

"Если кто-нибудь усомнится в том, что здесь сказал я, пусть он посмотритна участь рыб и птиц. Рыбе в воде не надоест. Не будешь рыбой, ее сердца - непонять! Птица стремится к лесу. Не будешь птицей, ее сердца - не понять! Непрожив так, кто их поймет?"

Третий раздел "Записок" составляет мусуби - заключение.

Мусуби должно вернуть сюжетное развертывание опять к началу: нужно связатьконец с началом и тем самым придать всему целому стройный вид единой композиции.Тёмэй строит свое заключение совершенно в духе этого требования.

Рассказав о своей отшельнической жизни, обрисовав ее радости, он простым поворотоммысли сразу же возвращает сюжетное развитие к основной теме. Тема - непрочность,греховность и загадочность всякого бытия; значит в том числе и жизни в уединении.И Тёмэй строит свой раздел так, чтобы показать это и на себе самом. "Лунныйдиск" его жизни так же "клонится к закату", смерть грозит ему- отшельнику точно так же, как и всем прочим людям; его существование непрочнотак же, как и всех остальных. Мысль о том, что его келья надежна, - такая жеиллюзия, как и все другие надежды.

"...То, что я теперь люблю вот эту хижину из трав, уже есть грех... то,что я привержен к уединению, - уже преграда на пути..." Существование,действия и поступки его, отшельника, так же греховны, как и поступки всех другихлюдей, живущих в миру; представление, что он чем-то лучше других, - полнейшаяиллюзия. И, наконец, как неясно для каждого, почему ему суждено было появитьсяна свет и почему он умирает, так же остается неясным и ему, углубленному отшельнику:почему это так? Чем обусловлено и то, что он стал отшельником, и то, что егоотшельничество дает лишь одни иллюзии вместо подлинных чистоты и духовной устойчивости?Проблема человеческой жизни и судьбы остается и для него такой же загадочной,как и раньше, до ухода от мира.

Третий раздел "Записок" очень короток по своим размерам, но этакраткость, наоборот, создает впечатление особой яркости и четкости высказываемыхположений. К тому же его построение так же последовательно, как и построениевсех предыдущих частей: мы здесь находим традиционные три части - первую, утверждающуюэфемерность отшельнической жизни; вторую, говорящую о ее греховности; третью,трактующую о ее загадочности. Конец (мусуби) связан с началом (окори). Все,что было там сказано, показано и раскрыто, здесь окончательно подтверждено.Требования "завязывания узла" (мусуби) полностью соблюдены.

Такова композиционная схема всего произведения Тёмэя. Она вся целиком держитсяна трехчастной формуле. В основе - своеобразная триада тезиса (окори), антитезиса(хари) и синтеза (мусуби). "Жизнь в миру непрочна, греховна и загадочна"- как тезис; "настоящая жизнь, спасение от суеты только в отшельничестве"- антитезис; "и жизнь отшельника также непрочна, греховна и загадочна"- синтез. Отсюда три основных раздела произведения.

В дальнейшем - постепенное развертывание по такой трехчастной формуле и каждогораздела. Мысль о том, что жизнь в этом мире так эфемерна, иллюстрирование этоймысли фактами и, наконец, подробное раскрытие ее на всей сложной совокупностижизненных условий - так развертывается первый раздел.

Как люди приходят к мысли полного ухода от мира, как они строят свою отшельническуюжизнь и что она им доставляет - в таком порядке строится второй раздел.

Вывод о том, что и жизнь отшельника - эфемерна, во-первых, греховна, во-вторых,загадочна, в-третьих, - так конструируется третий раздел.

Можно было бы проследить такую же композиционную стройность и в структурекаждой отдельной части раздела, найти и там свои окори, хари, мусуби, толькодля наших целей это уже не столь необходимо. Картина общего композиционногочленения "Записок" Тёмэя, показанная выше, с достаточной убедительностьюговорит, что в основе произведения лежит определенный сюжетный замысел, развернутыйпо точному композиционному плану в духе китайско-японской поэтики; и в этомплане каждая часть предусмотрена, каждая часть нужна; в этом плане каждой частиуготовано именно ее место, откуда ее уже ни выбросить совсем, ни перенести вдругое место никак нельзя. Записки Тёмэя - единое, обдуманное заранее, цельное,законченное и четко сконструированное произведение.

Доказываемый тезис единства и цельности "Записок" Тёмэя подтверждаетсяи еще одним, как мне кажется, решающим фактом, точно так же, как и предыдущие,- чисто стилистического (в широком смысле этого слова) порядка. Приведенноечленение композиционной схемы "Записок" на окори, хари и мусуби естьтолько основной первоначальный прием конструкции сюжета. Помимо него китайско-японскаяпоэтика знает бесконечное число приемов, равным образом характеризующих то илииное расположение и использование фабулистического материала как в узких пределахотдельной композиционной части, так и на широкой арене произведения в целом.

Китайско-японская поэтика знает один своеобразный прием, который носит в японизированнойформе название "ко-о", что значит буквально "призыв-отклик".Это значит: в одном месте текста дается какой-нибудь абзац, какая-нибудь мысль,выражение, простой образ, наконец, даже слово; и где-нибудь в дальнейшем - тутже, сейчас, или немного дальше, или же совсем где-нибудь на конце - следуетабзац, мысль, выражение, образ или слово, аналогичное прежнему, ему параллельноеили даже с ним коллизирующее, так или иначе с ним сопряженное. В одном местетекста, так сказать, "аукнулось", в другом - "откликнулось".Очень часто именно этот прием обуславливает в чисто синтаксическом плане такназываемый конструкционный параллелизм.

Наличность такой "переклички" является всегда верным показателемединства замысла произведения.

Ведь такая именно мысль или образ только тогда будет "призывом",когда автор заранее предполагает дать им где-нибудь в дальнейшем "отклик".И когда дается этот "отклик", автор всегда этим самым в той или инойстепени возвращается к началу, так или иначе связывает вновь один конец с другим;опять вводит свое изложение в какие-то рамки. Поэтому благодаря приему "ко-о"у читателя всегда поддерживается ощущение единства всего целого.

Эта "перекличка" как нельзя лучше проводится Тёмэем повсюду. Длянаших целей достаточно будет показать ее только в двух случаях, но зато случаях,имеющих решающее значение. Один относится непосредственно к тому разделу, всостав которого входят спорные исторические части "Записок", другой- к произведению в целом.

Первый раздел построен по трехчастной формуле: декларация темы, иллюстрированиеее примерами и ее полное развитие. И вот между первой, вступительной, частьюраздела и третьей, заключительной, идет все время самая интенсивная "перекличка".

Вступление декларирует непрочность бытия на двух примерах: на примере человеческойжизни и человеческих жилищ.

- В этом мире живущие люди и их жилища так же непрочны, как струи реки, какпена на воде - таков "призыв".

Заключение дает ту же формулу.

"Вот какова горечь жизни в этом мире, вся непрочность и ненадежностьи нас самих, и наших жилищ" - таков "отклик".

Вступление говорит о столичном городе, о тех зданиях, что в нем находятся,и о тех людях, что в них живут.

"В "перлами устланной" столице вышки на кровлях рядят, черепицамиспорят жилища людей благородных и низких...

И живущие в них люди - с ними одно..." - так призывает первая часть раздела.Последняя часть откликается в том же тоне:

"Вот люди, которые... живут под крылом у могущественных домов..."

"Вот люди, которые... живут по соседству с домами богатых..."

"Вот люди, что живут в городской тесноте..."

"Вот люди, что живут на окраинах..."

Все это - перекличка в плане идейном и образном. И она же сохраняется и вплане синтаксическом.

Благодаря последовательному проведению приема "ко-о" вся историческаячасть "Записок" оказывается как бы вставленной в строгую рамку, ипритом не только формально и механически, но строго органически: "отклик"всегда дает тот же "призыв", только в уточненном и раскрытом виде.А это могло случиться лишь тогда, когда мысли или образы "призыва"прошли через конкретную картину иллюстративного повествования и обогатилисьблагодаря этому новым содержанием; вернее, их наперед данное потенциальное содержаниесмогло теперь, естественно, развернуться и превратиться в явное. Последняя,заключительная часть первого раздела - "отклик" не могла бы появитьсявообще, не будь этой средней "исторической части".

Второе применение приема переклички имеет в виду уже все произведение в целом.На этот раз перекличка идет уже между первым и третьим разделами, в ближайшемсмысле - между "вступлением" первого раздела и всем третьим.

Связь между этими двумя частями ясна уже чисто тематически. Вступление говорито непрочности, греховности и загадочности бытия, о том же с новой силой говорити заключение. Соответственно этому почти все мысли и даже образы вступлениянаходят свои прямые отклики в заключении. Это ясно при самом поверхностном чтении"Записок".

Но перекличка эта заходит здесь так далеко, что выражается даже в непосредственнозависящих друг от друга оборотах: "Не ведаем мы..." - двукратно заявляетв заключительном своем абзаце вступление.

"И на это в душе нет ответа..." - пессимистически констатирует впоследнем абзаце заключение.

На двух концах, вступительном и завершительном, произведения - полный параллелизммыслей, образов и даже оборотов. Все произведение в строгих рамках. Его архитектоникавыдержана до конца, все элементы строго связаны друг с другом. Таковы "Записки"Тёмэя.

Но и этого мало. Та же китайско-японская поэтика знает и еще один прием объединениявсех элементов произведения в одно неразрывное целое. Прием этот техническиименуется "гарютэнсэй", что значит буквально "поставить зрачокдракону в глаз". Такое образное наименование имеет в виду тот случай, когдаавтор, заканчивая свое произведение (или его часть, или даже абзац), бросаетпоследний, но уже все освещающий луч на построенное здание. Высказывается последняяяркая мысль, дается последний отчетливый образ, говорится последнее выразительноеслово, - и это должно заставить все, бывшее до сих пор неясным и туманным, сразуярко заблестеть.

Если попробовать насильственно подогнать этот прием к какому-нибудь понятиюевропейской поэтики, то, по всей вероятности, мы будем иметь здесь тот случайтак называемой регрессивной развязки, когда в этой последней не только содержитсячасть элементов экспозиции, но эта часть имеет для полноты и ясности экспозициирешающее значение; вместе с тем она имеет такое же значение и для всего произведенияв целом.

Тёмэй применяет этот прием "заключительного блика" необычайно искуснымобразом. Его заключение - третий раздел ставит, так сказать, точку над "i":та непрочность, греховность и загадочность бытия, которая во вступлении былавысказана, но не формулирована с достаточной полнотой и обстоятельностью, здесь,во-первых, показана в формулировке на самом убедительном материале - даже нажизни отшельника; во-вторых - высказана совершенно отчетливо. В этих целях -именно отчетливости и убедительности - последний раздел, как и подобает "заключительномублику", чрезвычайно сжат и короток, но вместе с тем необычайно выразителен.

* * *

Все вышеизложенное стремится показать, что "Записки" Тёмэя никоимобразом не могут быть названы каким-то сколком с "Хэйкэ моногатари"или с "Гэмпэй-сэйсуйки". "Записки" имеют свой собственныйзамысел, продуманный и осуществленный в строгой последовательности. Автор имеетсвою определенную тему, пользуется наилучшим образом выбранной фабулой, знает,как расположить ее в форме сюжета, и определяет, как будет этот сюжет строить.Ни одна часть его произведения не может быть извлечена без того, чтобы тем ненарушалась архитектоника композиции, находящаяся в соответствии с основной композиционнойманерой, установленной китайско-японской поэтикой.

Поэтому и те "исторические" части, на которых строит свое заключениепрофессор Фудзиока, не могут выпасть из "Записок". Не могут потому,что они играют не фабулистическую, но чисто сюжетную роль. Тёмэй вставляет ихвовсе не для рассказа, но в целях развертывания своего сюжета. Без них не моглобы получиться заключения первого раздела, без них нельзя было бы перейти ковторому разделу, который рисует жизнь отшельника именно в противовес показаннойжизни в миру, без них были бы не обоснованы в полной мере и "заключительныеблики" последнего раздела. Фудзиока не учел сюжетного значения этих мест"Записок", и в этом причина недостаточной убедительности его утвержденияв подложности произведения Тёмэя и его зависимости от "Хэйкэ моногатари".

Примечания

1. Игараси Т. Син-кокубунгаку-си.Токио, 1912, с. 284.

2. Второй исследователь - Фудзиока Сакутаро.О нем см. далее.

3. Подмеченный в сущности очень многими,только недостаточно отмечаемый ими. Ср., напр.: Хага. Кокубунгаку-сигайрон.Токио, 1913, с. 82.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> О произведении Темэя