Якобсон Р. Раскованный Пушкин

Р. Якобсон

РАСКОВАННЫЙ ПУШКИН

(Якобсон Р. Работы по поэтике. - М., 1987. - С. 235-240)

Мне стало грустно: на высокий дом

Глядел я косо. Если в эту пору

Пожар его бы охватил кругом,

То моему б озлобленному взору

Приятно было пламя. Странным сном

Бывает сердце полно; много вздору

Приходит нам на ум, когда бредем

Одни или с товарищем вдвоем.

Тогда блажен, кто крепко словом правит

И держит мысль на привязи свою,

Кто в сердце усыпляет или давит

Мгновенно прошипевшую змию;

Но кто болтлив, того молва прославит

Вмиг извергом... Я воды Леты пью,

Мне доктором запрещена унылость:

Оставим это, - сделайте мне милость!

Вот две странные строфы из пушкинского "Домика в Коломне"... Этонеожиданное змеиное шипение посреди веселой болтовни в шутливой поэме о любовнике,переодетом в кухарку, это тревожное признание поэта, которое прорывается в целомряде его произведений в виде недомолвок и намеков, для тех, кого волнует творчествопоэта, слишком важно, чтобы остаться незамеченным.

Хорошо известно, что произведения Пушкина уродовались и искажались царскойцензурой. Всю свою жизнь поэт вел с ней изнурительную борьбу - то в резких выраженияхразоблачает деспотизм цензора ("Угрюмый сторож муз, гонитель давний мой...глупец и трус" - из "Послания цензору"); то требует от него уступок;то пытается обмануть его бдительность искусным притворством; то упорно стремитсяотстоять строку за строкой от "суки цензуры", по его собственномувыражению (в письме П.А. Вяземскому от 4 ноября 1823 г.). Достаточно вспомнить,что Николай I, который через шефа жандармов генерала Бенкендорфа осуществлялличную цензуру произведений поэта, не только в течение пяти лет не давал согласияна публикацию драмы "Борис Годунов", но и потребовал от поэта с нужнымочищением переделать ее в исторический роман или повесть в духе Вальтера Скотта.Эпохальная драма, художественную своевременность которой автор столь явно подчеркивали с которой он связывал надежды на духовное возрождение русского театра, ждалапубликации несколько лет. Лишь после того, как помолвка поэта явилась для царягарантией его смиренного и кроткого поведения, "Борис Годунов" могвыйти из печати, хотя и с серьезными цензурными купюрами; однако еще почти втечение полувека драма не была разрешена к постановке на сцене, пока не притупиласьее художественная острота. Сокращения, сделанные царем в "Медном всаднике",вершинном произведении пушкинской эпической поэзии, были столь пагубны, чтопоэт оставил мысль о публикации этой поэмы, хотя такое решение было чреватоухудшением его и без того неблагоприятного материального положения.

В современных изданиях творческого наследия поэта публикуется, разумеется,все, что было некогда изъято цензурой, устраняются также все цензурные исправленияи замены. Однако чем глубже входим мы в мир пушкинского творчества, тем настойчивеевозникает вопрос, правомерна ли безоговорочная ориентация издателей и комментаторовПушкина на последнюю авторскую редакцию. Как бы ни протестовали мы против докучноговмешательства цензуры в пушкинское слово, ущерб нельзя объяснить лишь однойсвирепостью цензорского красного карандаша. Зная об этом вредоносном карандаше,поэт, как известно, старался заранее умиротворить его: он осуществлял свою собственнуюпревентивную цензуру. Всякий, кто имел дело с пушкинскими рукописямии прослеживал творческую историю его отдельных стихов, знает, сколь часто впроцессе создания и совершенствования произведений поэт постепенно смягчал иливычеркивал те места, которые могли шокировать официальную цензуру или общественныекруги. "Я выбросил, - пишет он другу, - то, что цензура выбросила б и безменя, и то, что не хотел выставить перед публикою" (из упомянутого вышеписьма П.А. Вяземскому). Да, он знал, как держать на привязи слова и образы.

Но что же привлекает и очаровывает современного читателя в Пушкине? Разумеется,не моменты слабости, покорности и повиновения цензуре и цензорам, притеснявшимего. Не вынужденные компромиссы с царем Николаем I, который, по словам поэта,превосходно знал, как "опутывать своей благосклонностью", которыйучинил надзор за ним, запугивал, сковывал его, лишая всякой свободы. Современномучитателю в Пушкине гораздо ближе гордые, мятежные мечты, неподвластные ни царю,ни времени, и среди них самыми зажигательными, самыми оригинальными и глубокимивыглядят подчас те, которые не предназначались на съеденье цензуре и "презрелипечать" (как принято говорить по-русски), - эти "бессмысленные мечты",которые поэт, дабы не прослыть извергом, держал в секрете от товарища и дажеот самого себя, как нам сообщают октавы "Домика в Коломне". Такимобразом, особую значимость для нас приобретают пушкинские наброски и отрывки,его смелые письма к друзьям в стихах и в прозе, его заметки для себя и поэтическиезарисовки, котторые он не намеревался публиковать.

К ним, например, принадлежит одно стихотворение, довольно характерно отражающеемысли и мечты молодого Пушкина, - это послание В.Л. Давыдову, другу Пушкина,одному из самых активных членов тайного Южного общества. Оно было написано вКишиневе в 1821 г. перед пасхой и в сжатой форме излагает местные новости исобытия в мире - тяжелое, зависимое положение ссыльного Пушкина, смерть митрополитаГавриила, неудачи революционного движения на Западе, надежды на революцию вРоссии, поддержанные общением с будущими декабристами, в особенности с ее ведущимпредставителем П.И. Пестелем, умом и обаянием которого поэт был восхищен. Последекабрьского восстания 1825 г. Давыдов, выданный пресловутым генералом Виттом,был арестован и отправлен в Петербург. Пестель вскоре был повешен в числе пятиизвестных декабристов. Вот вторая часть пушкинского послания:

На этих днях, среди собора,

Митрополит, седой обжора,

Перед обедом невзначай

Велел жить долго всей России

И с сыном птички и Марии

Пошел христосоваться в рай...

Я стал умен, я лицемерю -

Пощусь, молюсь и твердо верю,

Что бог простит мои грехи,

Как государь мои стихи.

Говеет Инзов, и намедни

Я променял парнасски бредни

И лиру, грешный дар судьбы,

На часослов и на обедни,

Да на сушеные грибы.

Однако ж гордый мой рассудок

Мое раскаянье бранит,

А мой ненабожный желудок

"Помилуй, братец, - говорит, -

Еще когда бы кровь Христова

Была хоть, например, лафит...

Иль кло-д-вижу, тогда б ни слова,

А то - подумай, как смешно! -

С водой молдавское вино".

Но я молюсь и воздыхаю...

Крещусь, не внемлю сатане...

И все невольно вспоминаю,

Давыдов, о твоем вине...

Вот эвхаристия другая,

Когда и ты, и милый брат,

Перед камином надевая

Демократический халат,

Спасенья чашу наполняли

Беспенной, мерзлою струей

И за здоровье тех и той

До дна, до капли выпивали!..

Но те в Неаполе шалят,

А та едва ли там воскреснет...

И долго их ярем не треснет.

Ужель надежды луч исчез?

Но нет, мы счастьем насладимся,

Кровавой чаши причастимся -

И я скажу: Христос воскрес.

Вынужденное участие в посте и набожные ритуалы вызвали у поэта острую реакцию- не только в послании к Давыдову и в гротескной карикатуре на молящийся народв Кишиневе, но и в большой лиро-эпической поэме (более пятисот строк), богохульной"Гавриилиаде", представляющей один из наиболее ярких образчиков пушкинскогопоэтического эротизма и иронии. Вот небольшой пример:

О милый друг! кому я посвятил

Мой первый сон надежды и желанья,

Красавица, которой был я мил,

Простишь ли ты мои воспоминанья?

Мои грехи, забавы юных дней,

Те вечера, когда в семье твоей,

При матери докучливой и строгой

Тебя томил я тайною тревогой

И просветил невинные красы?

Я научил послушливую руку

Обманывать печальную разлуку

И услаждать безмолвные часы,

Бессоницы девическую муку.

Но молодость утрачена твоя,

От бледных уст улыбка отлетела.

Твоя краса во цвете помертвела...

Простишь ли мне, о милая моя!

Разумеется, "Гавриилиада" не предназначалась для печати, но относиласьк ряду тех многочисленных поэтических шалостей молодого Пушкина, которые, поего собственному выражению, в рукописях "без подписи твоей [цензора] разгуливаютв свете" ("Послание цензору"). Не без душевных колебаний поэтсожалел о популярности своих вольнодумных "опасных стихов". Друзьяпостоянно советовали ему не тратить времени и чернил на "рукописные стихи".В 1828 г., когда полиция наткнулась на списки "Гавриилиады", Пушкинувсерьез угрожала ссылка в Сибирь, и ему под клятвой пришлось отрицать свое авторство.Он перестал писать стихи для нелегального распространения, но фактически всюсвою жизнь он писал такие произведения - вернее, делал наброски произведений,которые apriori не подлежали цензуре, а писались "в стол" или же дляпотомков. Вот один из подобных тайных набросков:

Кто, волны, вас остановил,

Кто оковал ваш бег могучий,

Кто в пруд безмолвный и дремучий

Поток мятежный обратил?

Чей жезл волшебный поразил

Во мне надежду, скорбь и радость

И душу бурную и младость

Дремотой лени усыпил?

Взыграйте, ветры, взройте воды,

Разрушьте гибельный оплот.

Где ты, гроза - символ свободы?

Промчись поверх невольных вод.

Переводы Пушкина на иностранные языки обычно опираются на так называемый каноническийтекст пушкинских произведений; однако перед переводчиком встает и другая задача:освоить наиболее характерные для Пушкина наброски и фрагменты. Вероятно, в будущихпереводах стихов, предназначавшихся Пушкиным для публикации, появится возможностьснять раздражающий глянец авторской самоцензуры, осторожно учитывая его исходныепобуждения. Подобные попытки, конечно, рискованны, но само дело заслуживаетусилий. Как заиграли свежими, яркими красками стихи гениального Тютчева, когдаони были освобождены от сглаживающих исправлений Тургенева, или музыка Мусоргского,освобожденная от шаблонных аранжировок Римского-Корсакова! Мы не должны изменятьПушкину, как поэту-борцу во имя Пушкина - цензора собственных произведений.Разумеется, я имею в виду не только его уступки политической и моральной цензуре,ибо, если рассматривать формальную сторону пушкинских экспромтов и набросков,то они производят подчас большее впечатление на современного читателя, чем егонекоторые законченные и отделанные вещи. Наша столь далекая от классицизма эпохане проявляет особого интереса к безукоризненно отделанным произведениям искусства,по сравнению с которыми спонтанный или даже почти случайный штрих нам нередкопредставляется более выразительным.

В этом отношении весьма примечателен пример инсценировки "Евгения Онегина"Э.Ф. Бурианом [1]. В настоящее время нам подчасбольше восхищают предварительные эскизы мастеров старой живописи, чем их прославленныебольшие полотна. Приспособление к вкусам тогдашней публики, о котором говорилПушкин, не было препятствием в тех опытах, которые он делал только для себя.Можно предположить, что это privatum privatissimum пушкинского творения не слишкомсильно обусловленно жизненной ситуацией и не несет на себе ее глубокого отпечатка;однако, как это ни удивительно, часто оказывается верным как раз обратное. Инымисловами, может остаться незавершенным и неопубликованным именно то поэтическоепроизведение, которое с максимальной решительностью преобразует конкретную жизненнуюситуацию. Любовь к Амалии Ризнич вдохновила Пушкина на замечательный лирическийнабросок, который обычно не включается в популярные издания его сочинений. Содержаниеего таково: возлюбленная поэта умрет, поэт посетит ее склеп и, возможно, воскреситее силой своего чувства:

Придет ужасный час... твои небесны очи

Покроются, мой друг, туманом вечной ночи,

Молчанье вечное твои сомкнет уста,

Ты навсегда сойдешь в те мрачные места,

Где прадедов твоих почиют мощи хладны.

Но я, дотоле твой поклонник безотрадный,

В обитель скорбную сойду я за тобой

И сяду близ тебя, печальный и немой,

(Лампада бледная твой хладный труп осветит,

Мой взор... движенья не заметит.

Не поразит судьбы коварная измена.)

У милых ног твоих - себе их на колена

Сложу - и буду ждать печально... но чего?

Что силою....... мечтанья моего

.........

Спустя несколько лет, когда Ризнич действительно умерла, Пушкин вернулся кмечте о воскрешении возлюбленной в элегии "Заклинание", предназначавшейсядля публикации. Вот ее начало:

О, если правда, что в ночи,

Когда покоятся живые,

И в неба лунные лучи

Скользят на камни гробовые,

О, если правда, что тогда

Пустеют тихие могилы, -

Я тень зову, я жду Леилы:

Ко мне, мой друг, сюда, сюда!

Вернемся теперь к строфам из "Домика в Коломне". Поэт приносит извиненияза свой "поджигательский сон". Есть нечто от романтической ирониии нечто от страха перед цензурой во всех ее видах в самой этой готовности потушитьогонь - огонь, с которыми жила поэзия Пушкина. Быть может, правильным ответомна возмодные и реальные обвинения в поджоге будет парафраза пушкинского вызова,принадлежащая его далекому собрату-единомышленнику, его современнику КарелуГинеку Махе:

Aniz kricte, ze vam stavbu palim,

jez by sama v kratkem vzpala case.

["И не кричите о том, что я сжигаю ваш дом,

который бы и сам скоро сгорел".] [2]

Примечания

1. Эмиль Франтишек Буриан (1901-1959) - деятельчешского искусства (актер, режиссер, драматерг, публицист, композитор, поэти прозаик), основатель и главный режиссер авангардистского театра D34-D51(буква D заменяет чешское divadlo, означающее "театр", а числа означаюттеатральные сезоны соответствующего года: 1934, 1935 и т.д.). До второй мировойвойны Буриан инсценировал ряд произведений как чешских, так и иностранныхавторов; среди них был и пушкинский "Евгений Онегин".

2. Karel Hynek Macha. Dilo, I, ed. KarelJansky, Praha: Fr. Borovy, 1948, s. 181.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Раскованный Пушкин