Хьюитт К. Джозеф Конрад: проблема двойственности

К. Хьюитт

ДЖОЗЕФ КОНРАД: ПРОБЛЕМА ДВОЙСТВЕННОСТИ

(Иностранная литература. - М., 2000, № 7)

Одна из первых книг о Джозефе Конраде называлась “Джозеф Конрад: польскийгений с берегов Англии”. Это название очень точно отражает главный парадоксвеликого английского романиста: кем был и кем ощущал себя Джозеф Конрад — полякомили англичанином? Самосознание, столь важное для любого писателя, особенно значимодля автора, в чьих произведениях исследуются проблемы верности и отчуждения,нравственные переживания превалируют над общественными и политическими коллизиями,а стиль, отличающийся редкой выразительностью и красотой, — результат огромнойработы над языком, изученным во взрослом возрасте.

Сын польского патриота, арестованного в 1861 году по обвинению в заговорепротив Российской империи, Конрад провел большую часть детства, с четырех додевяти лет, вместе с родителями в ссылке — сначала в Вологде, потом в Чернигове.Там же, в ссылке, умерла его мать, а отец скончался вскоре после того, как получилразрешение вернуться в Польшу. Заботу о Конраде взял на себя его дядя, богатыйземлевладелец Тадеуш Бобровский, который заменил ему любящего отца и поддерживалматериально не только в отрочестве, но и в первые годы по достижении совершеннолетия.К отсутствию у поляков собственного государства дядя относился совсем по-иному,чем родители Конрада; он не был сторонником революционной борьбы и считал, чтоего сестру и мать Конрада Эвелину Бобровскую втянул в опасные интриги ее отважный,но безрассудный муж; с его точки зрения, в подобной ситуации нужно было жить,“не поднимая головы”, полагаясь на добрую волю царя Александра II. Тем самымв период становления Конрад испытывал разные, порой несовместимые влияния, ибона вопрос о том, должен ли человек, борясь с политическим гнетом, бросать вызовгосударству и ставить под угрозу свободу и жизнь, причем не только свою, нои близких, или должен смириться ради спокойного существования и возможностизаниматься своим делом, отец и дядя отвечали совсем по-разному. Зато они сходилисьв одном очень важном пункте: оба сделали все от них зависящее, чтобы Конрадникогда не забывал, к какой нации и какому сословию принадлежит. Его отец, называвшийсебя демократом, тем не менее остро ощущал свое дворянство и хотел, чтобы сынгордился тем, что происходит из старинного и прославленного рода. Вследствиеподобного воспитания, одним из непременных условий которого, кстати было умениевести себя любезно, Конрад смотрел свысока почти на всех, с кем ему доводилосьвстречаться, даже в те долгие годы, когда служил простым матросом.

В пятнадцать лет он стал просить опекуна, чтобы тот разрешил ему оставитьПольшу и отправиться в море. Дядю эта просьба привела в замешательство, он немог понять, зачем жителю Кракова и Львова быть мореходом. Но Конрад не отступал,и в конце концов его заветное желание исполнилось: в 1874 году, шестнадцатилет от роду, он прибыл в Марсель и поступил во французский торговый флот. Ктому имелись и вполне практические причины. Он стремился любыми путями избежатьслужбы в русской армии и надеялся укрыться во Франции от призыва. Как и положенопольскому дворянину того времени, он бегло говорил по-французски и не страшилсяязыкового барьера, а начитавшись английских и французских приключенческих романов,морских рассказов и путевых заметок, видимо, и в самом деле страстно мечтало море — сказалась отцовская романтическая жилка. Но обретя желаемое, Конрадвскоре обнаружил, какая это тяжелая и опасная работа.

Впрочем, в течение нескольких последующих лет он провел на берегу не меньшевремени, чем на борту корабля, и вел, согласно сохранившимся свидетельствам,довольно бурную и беспорядочную жизнь, не чураясь и достаточно рискованных занятий:так, среди прочего, занимался контрабандным ввозом оружия в Испанию – помогалсторонникам дона Карлоса. В письмах к дяде он намекал на какие-то таинственныедуэли и любовные истории, но на самом деле главные его затруднения были в тупору денежного свойства. Он быстро тратил щедрое дядино содержание, занималденьги, а чтобы поправить положение, играл и, разумеется, то и дело проигрывалсяв пух и прах. В те годы у него появились (и уже до конца дней его не покидали)сильные приступы депрессии, обернувшиеся серьезными последствиями. Когда емубыло двадцать лет, он после очередного крупного проигрыша пытался застрелиться.К счастью, пуля не задела сердце, и он быстро поправился, но и потом несколькораз бывал близок к самоубийству.

В апреле 1878 года Конрад уехал из Марселя в Англию и поступил в торговыйфлот, так как в соответствии с французским законодательством подлежал высылкеиз Франции для несения службы в русской армии. Следующие пятнадцать лет с небольшимиперерывами он провел на британских судах: сначала матросом, затем, когда набралсяопыта и сдал экзамены, вторым помощником капитана, еще позже — первым, поканаконец в 1886 году не дослужился до звания капитана торгового флота. В томже году он получил британское гражданство.

В ранге капитана Конрад плавал всего на одном судне — “Отаго” — в 1888-1889годах. Неудивительно, что первый самостоятельный опыт командования отразилсяв целом ряде его произведений, в том числе в рассказе “Теневая черта” (1917),герою которого принадлежат знаменательные слова: “Я понял, насколько я был морякомдушой, умом и телом — человеком, принадлежавшим исключительно морю и кораблям;море было единственным имевшим значение миром, а корабли — испытанием мужественности,темперамента, храбрости, верности — и любви”. Несомненно, чувства, которымиКонрад наделил своего молодого героя, имели немало общего с его собственнымив пору командования “Отаго”. Впрочем, между ним и повествователем имелось инемаловажное отличие: даже в “морской” период Конрад не был “человеком, принадлежавшимисключительно морю и кораблям”. Тут нельзя не подчеркнуть, что серьезной морскойкарьере изначально противоречили две важные его особенности. Прежде всего, какуже говорилось, он никогда не забывал, что он польский шляхтич. В английскомторговом флоте рядом с ним служило немало иностранцев, съехавшихся со всех концовсвета, — по большей части людей простого звания, для которых Конрад был и оставалсячужим, необычным, непонятным, как ни лояльно он умел держаться. Впрочем, своепревосходство он ощущал даже в офицерской среде. Неверно было бы считать этоследствием банального снобизма, просто окружающие не могли не чувствовать, чтобыть “первым помощником Джозефом Конрадом” или даже “капитаном Джозефом Конрадом”и только ему неинтересно, он был человеком из другой жизни (ведь даже вожделенноебританское подданство отчасти нужно было ему для того, чтобы навещать дядю вПольше, не рискуя угодить в российский застенок за уклонение от воинской обязанности).Но главное было даже не в этом, а в его душевном складе: все самое важное происходилов голове, а не во внешнем мире. Как человек сильных нравственных исканий и могучеговоображения, иначе говоря, как натура глубоко творческая, он не мог не думатьо путях самовыражения и, естественно, начал писать и мечтать о литературнойкарьере. Плавание давало немало пищи для писательского ремесла, и он копил наблюденияи замыслы, много размышлял о людских характерах и судьбах. Он не принадлежалк числу рано сложившихся авторов и к первому своему роману приступил, когдаему исполнился тридцать один год. На написание книги ушло пять лет (большаячасть времени, конечно, прошла в плаваниях). За годы странствий по морям и океанамон возмужал как человек и сложился как писатель. Порой ему случалось встретитьи себе подобных. Так, во время своего последнего плавания старшим помощникомна пассажирском судне Конрад свел знакомство с оказавшимся на борту английскимджентльменом и романистом по имени Джон Голсуорси. Немудрено, что с ним у Конраданашлось больше общего, чем с товарищами по морскому делу, и они стали друзьями.

Главный вопрос, которым не мог не задаться начинающий автор, касался выбораязыка. С раннего детства Конрад говорил по-польски и по-французски, и хотя всегдаотрицал, что знает русский, в это верится с трудом, поскольку он провел пятьлет в Вологде и Чернигове, а его отец, учившийся в Санкт-Петербурге, не могне владеть русским хотя бы в минимальном объеме. Английский, скорее всего, былчетвертым языком писателя – языком его трудовой жизни, страны, которую он избралв качестве второй родины, и литературы, по большей части прочитанной им во взросломвозрасте. И все же в конце дней он пришел к мысли, что совершил единственновозможный выбор:

Способность писать по-английски была для меня столь же естественна, как любойдругой навык, с которым я мог бы родиться на свет... мне выпало быть избранникомдуха языка, который, едва я перестал лепетать и запинаться, превратил меня всвою собственность, да так властно, что сами его идиомы, как я искренне верю,оказали прямое воздействие на мой темперамент и сформировали мой к тому времениеще податливый характер.

Даже если это было и так, писать по-английски оказалось непросто. Конрад говорило том, каких мук ему стоило добиться точности в передаче мыслей. Друзьям и редакторам,читавшим его ранние романы, пришлось вносить в них множество мелких поправоки изменений; позже они вынуждены были действовать более осторожно, потому чтоон уверовал, что овладел английским в совершенстве! При этом его пунктуациявсегда оставалась очень необычной. В определенном смысле Конрад недооценил собственныедостижения. Он не просто был избран духом английского языка — он изменил егои приспособил к своему мощному поэтическому видению мира. Внимательный английскийчитатель непременно заметит, что этот автор говорит и пишет как иностранец,однако Конрад в высшей степени сознательно пользовался всем богатством английскогословаря, подбирая изумительно точные обороты, поражающие прежде всего свой оригинальностью.Когда же он все-таки прибегал к идиомам, то делал это как-то излишне старательно,словно был не до конца уверен в производимом эффекте. Но когда он писал со всейприсущей ему провидческой мощью, он подчинял себе язык, заставлял его расширятьсяи выходить за привычные пределы.

Что же касается содержания произведений, то и здесь Конрад, художественнопереосмысливший свой опыт мореплавания, вышел далеко за границы того, на чтомог решиться обычный английский писатель. Поначалу его просто не поняли. Послетого как он опубликовал свои первые произведения — “Каприз Олмейера” (1895),“Негр с Нарцисса” (1897) и ранние рассказы, включая “Караин” (1898), — многиечитатели сочли Джозефа Конрада автором приключенческого жанра. Он писал об экзотическихуголках мира, о бесстрашных людях и кораблекрушениях. Доведись ему сочинятьпозже, голливудские режиссеры охотно взялись бы экранизировать его истории,— как они, впрочем, в конце концов и сделали. Но такой взгляд на Конрада неверен.Внимательно вчитавшись, мы ясно увидим, что его внутренний мир исполнен печалии тревоги. Взять, к примеру, повесть “Негр с “Нарцисса”, в которой устами простогоматроса излагается история опасного морского перехода из Бомбея в Лондон. Таместь такой эпизод: одного старого моряка спрашивают, что будет с больным, которыйнаходится на борту судна, и старик объясняет своим товарищам, что больной умрет:

Слушатели, собравшиеся вокруг, почувствовали, как вместе с разочарованиемна них нисходит что-то вроде просветления, и тихо погрузились в дрему с бездумнойпростотой людей, которым вдруг открылась до конца вся непоправимость их существования.

Персонажи приключенческой литературы не думают и не говорят о “непоправимостисвоего существования”. Что означает эта безнадежная фраза? Самый простой еесмысл заключается в том, что смерть неотвратима и умрут все: больной с “Нарцисса”,старый моряк, его товарищи и мы, читатели Конрада. Но типичный герой английскойприключенческой литературы отнюдь не склонен задумываться над своей смертностью.Он ценит жизнь в ее волнующей сиюминутной данности, не рассуждая о будущем.Конечно, он способен хранить верность долгу, рисковать, жертвовать жизнью радиопределенной цели (чтобы выручить товарищей, спасти корабль и тому подобное),но вопросом о смысле жизни он не задается. Однако Конрад вкладывает в словао “непоправимости существования” и другой, более глубокий смысл — он хочет поставитьвопрос шире. Что, собственно, значит жизнь, если она заканчивается смертью?Зачем мы здесь, зачем страдаем и зачем за нее цепляемся, если нет средства отвратитьнеизбежный конец? Больной матрос из повести “Негр с Нарцисса”, этот самый негрДжимми Уэйт, под предлогом болезни часто увиливает от работы. Но, как постепеннопонимает читатель, Джимми и в самом деле умирает, и его поведение по большейчасти продиктовано желанием скрыть это от самого себя. И все же повесть заканчиваетсявоображаемым посланием, с которым, как полагает рассказчик, моряки могли быобратиться к своему умершему товарищу: “Разве мы, плававшие все вместе по бессмертномуморю, не добыли смысл из наших ужасных жизней?” Конрад лишь изредка намекаетв своих произведениях, что это за смысл. Так, в повести “Юность” есть такиеслова: “Эти парни из Ливерпуля были хорошей закваски, я в этом убедился на опыте.Ее дает море — необъятный простор и одиночество, облекающее темную, стойкуюдушу.” Другими словами, море пробуждает воображение даже у простых, прозаическихлюдей. Оно наделяет их своего рода нравственной глубиной — спутницей одиночестваи дает силу переносить его.

А души, измысленные Конрадом, почти всегда одиноки. Такого английская литератураеще не знала. Конечно, она и раньше не была беззаботно оптимистической. Достаточновспомнить, что конрадовский “Караин” был опубликован через два года после выходапоследнего романа Томаса Харди “Джуд Незаметный”— яркого, но беспощадного повествованияо жизненной тщете. Да и героям такого мастера английского психологического романа,как Джордж Элиот, в чьих произведениях постоянно ставилась проблема смысла жизнии человеческой несостоятельности, существование порой представлялось невыносимым.Но между этими романистами и Конрадом есть немаловажное отличие. Для Харди,Джордж Элиот и других английских писателей жизнь объяснялась отчасти метафизически,отчасти социально, ибо их вера в Божественное Провидение была подорвана дарвинизмом.Теперь вместо Бога всем правил слепой случай и безразличная к моральным ценностямэволюция. И все же персонажи этих авторов по-прежнему руководствовались важнойнравственной задачей: стремились выстроить систему социальных отношений, основанныхна взаимных обязательствах и ответственности, чтобы жизнь каждого отдельногочеловека стала более терпимой. Семейные и дружеские узы, образование и работа,общественная деятельность и политические проекты, даже ответственные государственныепосты — таковы были пути достижения цели. Деятельное участие в построении подобнойсистемы отношений оставалось для человека необходимым и зачастую неизбежным.Но Конрад не верил ни в какие социальные системы. Он давно потерял надежду навозможность каких-либо улучшений в его отечестве: Польшу не могли спасти ниидеалисты, подобные его отцу, ни террористы, ни умеренные обыватели, сотрудничавшиес российскими властями, как его дядя. Хотя Конрад стал британским подданным,его знание английского общества оставалось поверхностным. Когда, оставив торговыйфлот, он осел на берегу, чтобы заняться писательским ремеслом, круг его общениябыл ограничен немногими друзьями и женой — женщиной, видимо, любящей, но малообразованнойи не понимавшей его прошлого. Он был совершенно одинок и к тому же лишен твердойпочвы под ногами. Поэтому, описывая жизнь на борту, Конрад никогда не виделв ней модель возможного социального устройства, разрабатываемого зачастую другимианглийскими романистами, — его мир был другим. Если он и описывал море символически,то лишь как метафору человеческого существования. Герои Конрада, связанные общимикорабельными обязанностями, зависимостью и ответственностью, всегда живущиебок о бок и на виду друг у друга, как сказано в рассказе “Караин”, сообща влачат“одиночество морской жизни”. По окончании очередного рейса судовое братствораспадается, пути членов экипажа расходятся — изоляция и одиночество носят тотальныйхарактер. Так что к идее всеобщего социального блага Конрад был безразличен.Поэтому большинство его героев-одиночек, движимых лишь собственными мечтамии идеалами, убежденных, что им удастся справиться с этим темным, запутанныммиром собственными силами, — натуры неуравновешенные, одержимые. Чуть ли невсе герои лучшего романа Конрада “Ностромо” близки к безумию, каждый из нихносится со своей навязчивой идеей, не желая вписываться ни в одну из бесчисленныхячеек разветвленной социальной системы.

Сам Конрад к подобным “идеалистам” относился со смешанным чувством. В этойсмысловой неоднозначности одна из причин удивительного богатства его книг, содержательнонасыщенных, оригинальных, завораживающих. С одной стороны, писатель был убежденв неправоте “идеалистов”: жизнь вовсе не так проста и не исчерпывается легкоопознаваемыми нравственными схемами, пусть даже мечты и действия таких людейпо-своему моральны. С другой — он часто изображает людей ограниченных, заурядных,отнюдь не одержимых. Это нравственно неинтересные, невосприимчивые и глухиек жизни натуры, словом, лишенные воображения эгоисты. Подобный способ классификациичеловечества также выделяет Конрада из ряда других английских писателей. С еготочки зрения, глупость — это зло, моральная слепота, заслуживающая гневногоосмеяния, тогда как английская литература традиционно связывает отсутствие общественногоуспеха с глупостью, что зачастую трактуется комически (достаточно вспомнитьмистера Коллинза из “Гордости и предубеждения” или десятки простаков Диккенса,который, кстати сказать, относится к ним с нескрываемой симпатией).

Кто же в таком случае заслуживает уважения и восхищения в художественном миреКонрада? Ответ очевиден: уважение автора на стороне тех, кто проявляет стойкостьи мужественно делает свое дело. Однако слишком тонкая черта отделяет этих стоиков,обладающих “воображением ровно настолько, чтобы пережить очередной день, и неболее того”, от натур либо нравственно ограниченных и лишенных воображения,либо безумцев, чье восприятие слишком односторонне. На протяжении почти всегоромана о Лорде Джиме писатель исследует вопрос, способен ли Джим, мечтатель,идеалист, покинувший свой пост под влиянием минутной паники, искупить свой позор.По мнению иных персонажей, ему нет и не может быть прощения, ибо, нарушив долг,он навсегда лишился чести. Но Марлоу, от чьего лица ведется повествование ичьими устами говорит сам автор, совсем в этом не убежден. Не слишком ли простосводить все на свете к слову “честь”? А может статься, Джим, несмотря или дажевследствие своей слабости, становится более сложной и глубокой личностью и лучшезнает цену жизни и близости трагедии? Автор так и не может однозначно определитьсвое отношение к герою, ибо как морскому офицеру Конраду известно, какими качествамидолжен обладать помощник капитана, но как писатель он эти достоинства вынужденпоставить под сомнение.

На английских торговых судах Конрад обошел значительную часть Британской империи,особенно ее восточные колонии — в частности Малайзию, — и мог сравнить их сдругими, например голландскими или французскими. Как морской офицер, он не разконтактировал с британскими колониальными чиновниками, сохраняя при этом привилегированноеположение джентльмена. В 1890 году он поступил на службу в бельгийскую компанию,которая вела торговлю на берегах реки Конго, и его первый написанный не о море— “сухопутный”— шедевр “Сердце тьмы” (1899) основывался на личных впечатлениях.Писатель имел непосредственный опыт наблюдения над колониальной политикой трехимперий, к каждой из которых у него было вполне сложившееся и особое отношение.Как поляк, он испытал на себе гнет Российской империи, но, как дворянин, полагалестественным, что его сословие главенствует над другими людьми, например надукраинскими крестьянами. Он с неприязнью относился к русским, в которых виделварваров, забравших власть над польским дворянством, и в этом отчасти сказывалсяего протест против социального притеснения и тупости империалистов. Но, какбританский офицер, он в основном с уважением и восхищением относился к британскомустилю колониального управления и полагал, что англичане несут с собой цивилизациюи что туземцы, столкнувшись с новым порядком, чаще всего выигрывают от подобногонасилия над их культурой. (С другой стороны, как видно из его ранних рассказов,он вовсе не считал туземцев умственно отсталыми людьми. В рамках своей культурыони были столь же умны и проницательны, как и белые люди — в рамках своей, нооказывались в невыгодных условиях, когда белый человек вносил в их жизнь своитехнические “улучшения”. Неслучайно Конрадом в наши дни очень заинтересовалисьантропологи, которые используют не только его описания традиционных обществ,но и изучают по нему конфликты культур). В Бельгийском Конго писатель воочиюубедился в жестокости и деспотизме империалистической системы, на чьей сторонев силу занимаемой им должности вынужден был выступать. Положение осложняласьи тем, что он не в силах был отождествить себя со страдающими африканцами, уравнявих тем самым с поляками, потому что культурные различия между теми и другимибыли слишком велики. Много лет бился он в своих книгах над решением этих парадоксов.Кем же он все-таки был — сторонником или противником империи? Как польский дворянин,он не мог считать себя демократом. И все же, при каких условиях одни люди имеютправо управлять другими и вправе ли угнетенные бунтовать против своих хозяев,а если вправе, то как следует расценивать неизбежное в таких случаях кровопролитие?Эти мучительные раздумья отразились в повести “Сердце тьмы”, написанной восемьлет спустя после пребывания писателя в Конго. В ней он исследует тьму человеческогосердца, но это ни в коем случае не символическое или метафизическое произведение.Для этого оно слишком реалистично, достаточно вспомнить, как там описаны африканцы,оказавшиеся под властью колониальных чиновников, которые привнесли в их жизнь“организацию”:

Они умирали медленной смертью, это было ясно. Они не были врагами, не былипреступниками, теперь в них не было ничего земного — остались лишь черные тениболезни и голода, лежавшие в зеленоватом сумраке. Их доставляли сюда со всегопобережья, соблюдая все оговоренные контрактом условия; в незнакомой обстановке,получая непривычную для них пищу, они заболевали, теряли работоспособность,и тогда им позволяли уползать прочь. Эти смертники были свободны, как воздух,и почти так же прозрачны.

Хуже этого уже ничего не может быть, кажется Марлоу. Но затем он встречаетживущего в верховьях реки Конго Курца, который пришел к убеждению, что имеетполное право распоряжаться жизнью и смертью местных жителей. Он держит их вповиновении риторикой и ритуалами, а дом его окружен черными головами, насаженнымина колья. Марлоу с горькой иронией замечает, что эти человеческие головы “лишьсвидетельствовали о том, что мистер Курц, потворствовавший разнообразным своимстрастям, нуждался в выдержке, что чего-то ему не хватало, какой-то мелочи вкритический момент, несмотря на великолепное его красноречие”. Эта недостающаяему “мелочь” — человеческая порядочность. И при всем том это чудовище — образованныйчеловек: “Его мать была наполовину англичанкой, отец — наполовину французом.Вся Европа участвовала в создании Курца”. В этом парадоксальность ситуации,какой ее видит Конрад и его alter ego Марлоу. Иными словами, все мы, цивилизованныеевропейцы, способны на то же, что и Курц. Это живет в наших сердцах, и в нашихпоступках, и в нашем молчаливом согласии с политическими действиями наших правительств.Страдания туземцев под игом чиновничьей бюрократии достаточно тяжелы, но Марлоуудается убедить себя, что он (как и его читатель) не такой, как эти чиновники.Но убедить себя в том, что он не такой, как образованный, обезумевший и беспощадныйКуртц, он не может.

Понятые таким образом проблемы империализма подвергаются дальнейшему изучениюв романе “Ностромо” (1904). Теперь под пером Конрада возникает целое государствоКостагуана со своей историей, географией, политикой и экономикой, и автор пытаетсяпредставить себе, что произойдет, если одна из провинций этого государства попытаетсяотстоять свое благополучие и стабильность, отделившись от центра и провозгласивсобственную независимость. Конрад хочет представить себе, как будут развиватьсясобытия и к каким последствиям для всех участников они приведут. Преданные своемуделу мятежники олицетворяют образованных и разочаровавшихся патриотов со всехконцов света — включая, разумеется, и родную Конраду Польшу. На правителях вымышленнойстраны лежит особый отпечаток тирании, глупости и идеализма, свойственный диктаторам.А богачи-капиталисты, которые вкладывают средства в Костагуану и разрабатываютидеологию, позволяющую им беспрепятственно эксплуатировать местные природныересурсы, напоминают английских, американских и российских предпринимателей,изображенных в равно неприглядном виде.

Что общего имеет это широкое политическое полотно с конрадовскими одинокимидушами, которые живут под знаком борьбы с бременем жизни? Но таков дар этогохудожника, что и в “Ностромо” почти все герои оказываются в нравственной изоляции,в мечтательном одиночестве, хотя на первый взгляд вроде бы участвуют в общемделе. Но если они и действуют вместе, то во имя разных целей и разных идеалов.

Конрад всегда многозначен как художник: и его романы, и отдельные их эпизодызначат больше, чем предполагает их сюжет. В “Ностромо” серебро из рудника Сан-Томене просто серебро, ибо для каждого персонажа оно символизирует нечто свое: экономическоемогущество, политическую стабильность, человеческую алчность, честь семьи, подвигво имя любимой, несбывшиеся надежды, смерть и безумие. Хотя действие “Ностромо”происходит главным образом на суше, время от времени герои оказываются на бортусудов или на необитаемых островах, где на первое место снова выступает одиночествочеловека посреди бесстрастного универсума.

Два следующих романа Конрада — “Тайный агент” и “Глазами Запада” — оказалисьдля читателей сюрпризом. Их действие было перенесено в городскую среду: в первомслучае в Лондон, во втором — в Санкт-Петербург и Женеву. Теперь Конрад, сынзаговорщиков, рано осиротевший из-за того, что его родители были сосланы засвои убеждения, внимательным, суровым и ироничным взглядом всматривается в тайныеполитические организации. Поначалу кажется, что в “Тайном агенте” автор высмеиваетвсех революционеров подряд. Его анархистов отличает гротескная внешность и вздорнаяриторика. Но холодная ирония не мешает Конраду вникнуть во внутренний мир террориста,и мир этот — самым тревожным образом — оказывается близок и ему самому и егочитателям:

Даже за самыми справедливыми революциями кроются личные мотивы, прячущиесяпод личиной политических убеждений. Негодование Профессора нащупало веский довод,оправдывавший его обращение к насилию как к инструменту собственного честолюбия...он был проводником нравственности — это было написано в его душе. Исполняя своюмиссию со всею беспощадностью, он преисполнялся чувства личной власти и значительности...Пожалуй, самые страстные революционеры ищут в борьбе всего лишь средство сообщадостичь примирения с остальной частью человечества — примирения с утешившимсятщеславием, удовлетворенными аппетитами и успокоившейся совестью.

Работа над романом “Глазами Запада” давалась писателю особенно трудно, потомучто была задумана на русском материале. С одной стороны, он не мог не презирать“жестокость и тупость самодержавного правления, которое отрицает любую законностьи основывается на полной нравственной анархии”; с другой — его ужасал “стольже тупой и свирепый ответ чисто утопической революции, прибегающей к насилиюкак самому простому из подручных средств”. С блеском, достойным произведенийДостоевского, представлена эта дилемма в первых же главах романа. Петербургскийстудент Разумов, который по окончании учебы надеется получить спокойное местона государственной службе, дает приют другому студенту, Гальдина, который проситубежища, так как только что бросил бомбу в министра и за ним, скорее всего,гонится полиция. Он доверяется Разумову, “весьма надежному человеку”, и ждет,что тот поможет ему скрыться. Разумов в ужасе: Гальдин может скомпрометироватьего, и если об их связи станет известно полиции, карьере, а возможно, самойжизни Разумова придет конец. Во время своей бесконечной прогулки по ПетербургуРазумов снова и снова спрашивает себя: “Что делать?”

Когда Конрад писал этот роман, он очень опасался, что англичане, никогда нежившие под гнетом тупой и жестокой тирании, не смогут понять всей сложностивыбора, стоящего перед Разумовым (кстати сказать, неудивительно, что английскиероманисты, много взявшие у Конрада, такие, как Грэм Грин и Уильям Голдинг, чащевсего переносят действие своих книг в дальние или выдуманные страны). Художникприкладывает огромные усилия, чтобы заставить нас увидеть и понять то, что понятноему, и неожиданно для себя обнаруживает, что и теперь, тридцать пять лет спустяпосле того, как он покинул Польшу и ненавистную Российскую империю, ему по-прежнемуближе Разумов, чем типичный английский джентльмен, каким он, Конрад, и сам стараетсястать. Писатель намеревался “совершенно беспристрастно” изобразить Разумоваи террористов, но, очевидно, в глубине души ощутил свое странное сходство срусским студентом, которого гложут сомнения. Несмотря на свое название, “ГлазамиЗапада” совершенно не английский роман, его не мог бы написать англичанин; впрочем,он, возможно, написан для русских. Немудрено, что Конрад перенес тяжелое душевноерасстройство, пока писал эту книгу, ведь он вплотную приблизился к собственнымкорням.

Конрада не раз называли “пессимистом”, но это слишком избитое определение.Мыслящие люди не придерживаются прямолинейных “оптимистических” или “пессимистических”взглядов, которые ведут лишь к литературным стереотипам, расхожим идеям и банальнымсочинениям. Конрад исследует глубины жизни, пытается понять, что движет людьмив минуту опасности, как на них влияет власть, как они справляются с чувствомсобственной вины. И хотя в конце XIX века, как он видит, в мире не осталосьместа для Бога, но — и это совершенно несомненно — все еще есть место для нравственноговыбора. Выбор этот не бывает легким, потому что не совершается между совсем“хорошим” и совсем “плохим”, все гораздо сложнее. Верность неким идеалам грозитслепотой по отношению к другим сторонам жизни, а скептицизм, хоть и открываетболее широкий взгляд на вещи, иссушает душу. Исследовать все эти противоречиямог лишь очень глубокий человек, который в лучших своих произведениях на каждойстранице поражает нас психологическими открытиями. Задача писателя — достигнутьсловами души. И Конрад — англичанин, которому пришлось учиться языку своегонового отечества, — находит для этого оригинальные и точные слова.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Джозеф Конрад: проблема двойственности