Франк С.Л. Религиозность Пушкина

С. Л. Франк

РЕЛИГИОЗНОСТЬ ПУШКИНА

(Пушкин в русской философской критике. - М., 1990. - С. 380-396)

В русской мысли и литературе господствует какое-то странное, частью пренебрежительное,частью равнодушное отношение к духовному содержанию поэзии и мысли Пушкина.На это указал уже почти 40 лет тому назад Мережковский, об этом твердил М. О.Гершензон, и это приходится повторить и теперь. Миросозерцание величайшего русскогопоэта и "умнейшего человека России" (выражение Николая I), каждая строка и каждыйдень жизни которого исследованы учеными пушкиноведами, остается и до сих порпочти не изученным и мало известным большинству русских людей. Не касаясь здесьэтой в высшей степени важной общей темы, мы хотим остановиться на религиозномсознании Пушкина. Из всех вопросов "пушкиноведения" эта тема менее всегоизучена; она, можно сказать, почти еще не ставилась [1].Между тем, это есть тема величайшей важности не только для почитателей Пушкина:это есть в известном смысле проблема русского национального самосознания. Ибогений - и в первую очередь гений поэта - есть всегда самое яркое и показательноевыражение народной души в ее субстанциальной первооснове. Можно прямо сказать:если бы имело основание обычное пренебрежительное и равнодушное отношение кэтой теме, - в основе которого, очевидно, сознательно или бессознательно, лежитощущение, что у Пушкина нельзя найти сколько-нибудь яркого, глубокого и своеобразногорелигиозного чувства и мироощущения - то было бы поставлено под серьезное сомнениесамо убеждение в религиозной одаренности русского народа.

В действительности, однако, это господствующее отношение, каковы бы ни былиего причины, совершенно неосновательно. В безмерно богатом и глубоком содержаниидуховного мир Пушкина религиозное чувство и сознание играет первостепенную роль.Не пытаясь здесь исчерпать этой темы, я хотел бы схематически наметить некоторыеосновные мотивы, в ней содержащиеся.

Воизбежание недоразумении, я с самого начала хотел бы подчеркнуть, что предлагаемыйкраткий очерк посвящен исследованию религиозной мысли или религиозногосодержания духовной жизни и творчества Пушкина и не касается общего религиозногодуха его поэзии. Это - очень существенное ограничение. Пушкин есть, конечно,прежде всего поэт, как обыкновенно говорится, "чистый поэт". Но "чистый поэт",вопреки обычному мнению, есть не существо, лишенное духовного содержания и чарующеенас только "сладкими звуками", а дух, который свое основное жизнечувствие, своюинтуитивную мудрость передает в некой особой поэтической форме. Исследованиерелигиозного духа поэзии Пушкина во всей его глубине и в его истинном своеобразиитребовало бы эстетического анализа его поэзии - анализа, который был бы "формальным"в том смысле, что направлялся бы на поэтическую форму, но который выходил быдалеко за пределы того, что обычно именуется "формальной критикой". От этойбольшой и важной задачи, для осуществления которой доселе в русской критическойлитературе даны разве только первые наброски, мы здесь сознательно уклоняемся.В этом отношении достаточно здесь программатически наметить, что поэтическийдух Пушкина всецело стоит под знаком религиозного начала преображенияи притом в типично русской его форме, сочетающей религиозное просвещение с простотой,трезвостью, смиренным и любовным благоволением ко всему живому, как творениюи образу Божию.

Но Пушкин - не только гениальный поэт, но и великий Русский мудрец; надеемся,сейчас уже не нужно специально доказывать это положение. Из писем, дневников,статей, достоверно переданных нам устных высказываний Пушкина выступает с полнойотчетливостью его ум, поражавший его современников - ум проницательный, трезвыйи свежий, как бы его "прозаическое сознание", присущее ему наряду с сознанием"поэтическим" [2]. Эти трезвые, прозаические мысли,этот запас "ума холодных наблюдений и сердца горестных замет" Пушкин вносит,как известно, и в свою поэзию, которая насыщена мыслями, вопреки его собственномуутверждению, что "поэзия должна быть глуповатой". Эти мысли, выраженные в прозеи в поэзии, и непосредственные духовные интуиции, выраженные в поэзии Пушкина,образуют то, что можно назвать духовным содержанием творчества Пушкинав узком смысле слова; и в этом духовном содержании мы находим богатые данныедля познания религиозности Пушкина.

И еще одно методологическое указание. Пушкин был и русской "широкой натурой"в том смысле, что в нем уживались крайности; едва ли не до самого конца жизнион сочетал в себе буйность, разгул, неистовство с умудренностью и просветленностью.В эпоху "безумных лет" первой юности (1817 - 1820) мы имеем автобиографическиепризнания в стихотворениях "Деревня" и "Возрождение", говорящие об освобожденииот "суетных оков", о "творческих думах", зреющих "в душевной глубине", о чистых"видениях", скрытых под "заблуждениями измученной души".

В самую буйную эпоху жизни Пушкина в Кишиневе возникает автобиографическоепослание к Чаадаеву, свидетельствующее о почти монашеской отрешенности и тихойумудренности внутреней духовной жизни. И в самые последние дни своей жизни,в состоянии бешенства и исступления от оскорбления, нанесенного его чести, Пушкин,по свидетельству Плетнева, был "в каком-то высоко-религиозном настроении": онговорил о судьбах Промысла, выше всего ставил в человеке качество "благоволенияко всем". Он жаждал убить своего обидчика Дантеса, ставил условием дуэли: "чемкровавее, тем лучше", и на смертном одре примирился с ним; требовал от Данзасаотказа от мщения и умер в состоянии духовного просветления, потрясшего всехочевидцев. Но мало того, что в Пушкине уживались эти две крайности. В нем был,кроме того, какой-то чисто русский задор цинизма, типично русская формацеломудрия и духовной стыдливости, скрывающая чистейшие и глубочайшие переживанияпод маской напускного озорства. Пушкин - говорит его биограф Бартенев - не тольконе заботился о том, чтобы устранить противоречие между низшим и высшим началамисвоей души, но "напротив, прикидывался буяном, развратником, каким-то яростнымвольнодумцем". И Бартенев метко называет это состояние души "юродством поэта".Несомненно автобиографическое значение имеет замечание Пушкина о "притворнойличине порочности" у Байрона. Совершенно бесспорно, что именно выражениемэтого юродства являются многочисленные кощунства Пушкина (относящиеся, впрочем,только к эпохе примерно до 1825 г. - позднее они прекращаются) - в том числеи пресловутая "Гавриилиада". Что это так, это явствует уже из того,что "Гавриилиада" есть кощунство не только над верованиями христианства,но и над любовью, тогда как лучший, истинный Пушкин признавался, что в течениевсей своей жизни не мог "на красоту взирать без умиленья".

К этому надо еще прибавить, что в известной мере кощунства одого Пушкина явственнобыли протестом правдивой, духовно трезвой души поэта против поверхностной илицемерной на мистицизм высших кругов тогдашнего времени (в "Послании кГорчакову" 1819 г. Пушкин сатирически поминает "Лаис благочестивых", "святыхневежд, почетных подлецов и мистику придворного кривлянья"; ср. также эпиграммына Голицына, Фотия и Стурдзу).

Из сказанного следует, что "кощунства" Пушкина вообще не должны итти в счетпри определении его подлинного, серьезного образа мыслей и чувств в отношениирелигии. С другой стороны, мы имеем все основания при уяснении религиозностиПушкина принимать в расчет, как автобиографический материал, все серьезные произведенияпоэзии Пушкина. Пушкин, как справедливо указал Гершензон, был существом необычайноправдивым, и в своем поэтическом творчестве он просто не мог ничего "выдумать",чего он не знал по собственному духовному опыту; художественная способность"перевоплощения", сочувственного изображения чужих духовных состояний основанау него именно на широте его собственного духовного опыта. Так, подражания Корану,"Песне песней", отрывок "Юдифь", образы средневековой западной религиозностии образы русской религиозности Пушкина представляются просто немыслимыми внесочувственного религиозного восприятия и переживания этих тем. Спор об"автобиографичности" поэзии Пушкина [3] запутани заведен в тупик поверхностным и примитивным представлением о смысле "автобиографичности"как у ее сторонников, так и у ее противников. Поэзия Пушкина, конечно, не естьбезукоризненно точный и достаточный источник для внешней биографии поэта,которою доселе более всего интересовались пушкиноведы; в противном случае пришлосьбы отрицать не более и не менее, как наличие поэтического творчества у Пушкина.Но она вместе тем есть вполне автентичное свидетельство содержания его духовнойжизни; к тому же для преобладающего большинства ровных мотивов поэзии Пушкинаможно найти подтверждающие их места из автобиографических признаний и собственных(прозаических) мыслей Пушкина.

* * *

Известно, что в детстве и ранней юности Пушкин воспитался под влиянием французскойлитературы 18-го века и разделял его общее мировоззрение. "Фернейский злой крикун","седой шалун", Вольтер для него не только "поэт в поэтах первый" "единственныйстарик", который "везде велик" (Городок, 1814). Среда, в которой вращался Пушкинв то время - в лицейскую эпоху и в Петербурге до своей высылки - поскольку вообщеимела "мировоззрение", также была проникнута настроением просветительского эпикуреизмав духе французской литературы 18-го века. Вряд ли, однако, и в то время духэтот сколько-нибудь серьезно и глубоко определял идеи Пушкина. Ему уже тогдапротиворечили некоторые основные тенденции, определяющие собственный духовныйсклад Пушкина - доселе, кажется недостаточно учитываемые его биографами. Мынасчитываем три такие основные тенденции: склонность к трагическому жизнеощущению,религиозное восприятие красоты и художественного творчества, и стремление ктайной, скрытой от людей духовной умудренности. Коснемся вкратце каждого изэтих мотивов.

"Уныньем", "хандрой", "безнадежностью", чувством тоски - словом, трагическиммироощущением полно большинство серьезных лирических стихотворений уже лицейскойэпохи. "Дышать уныньем - мой удел", "моя стезя печальна и темна", "вся жизньмоя - печальный мрак ненастья", "душа полна невольной грустной думой", "и тысо мной, о лира, приуныла, наперсница души моей больной, твоей струны печалензвон глухой, и лишь тоски ты голос не забыла", "мне в унылой жизни нет отрадытайных наслаждений", "с минут бесчувственных рожденья до нежных юношества летя все не знаю наслажденья, и счастья в томном сердце нет" - можно было бы исписатьдесятки страниц подобными цитатами из лицейских стихотворений Пушкина; и былобы непростительно поверхностно видеть в них только литературный прием и отражениемоды времени - хотя бы уже потому, что по существу эти настроения сопровождаютвсю жизнь Пушкина и выражены в самых глубоких и оригинальных уверениях его зрелойлирики (ср. хотя бы его классическую элегию "Безумных лет угасшее веселье").Истинно русская стихия уныния, тоски и трагизма (свою связь в этом жизнеощущениис национально-русской стихией Пушкин сам ясно сознавал: "от ямщика до первогопоэта, мы все поем уныло" - "сказал он позднее) - это необходимое преддвериек религиозному пробуждению души - была в юном Пушкине сильнее поверхностнойжизнерадостности французского просветительства.

В том же направлении действовало, очевидно, в нем и первое религиозное откровение,данное ему от самого рождения: религиозное восприятие поэзии и поэтическоговдохновения. Везде, где Пушкин говорит о поэзии, он употребляет религиозныетермины; и было бы опять-таки непростительной поверхностностью видеть в этомлишь банальную условность терминологии, общепринятую facon de parler. Если вконце своей жизни, в своем поэтическом завещании ("Памятник") Пушкин говорит:"веленью Божию, о муза, будь послушна", если божественное призвание поэзии быловсегда, так сказать, основным догматом веры Пушкина, то это настроение несомненнопроникает его с ранней юности. Не только в позднейших воспоминаниях о первомпробуждении поэтического вдохновения, о том, как муза впервые стала являтьсяему "в таинственных долинах, весной, при кликах лебединых, близь вод, сиявшихв тишине", - но и в ранних юношеских стихотворениях отчетливо выражено это религиозноевосприятие поэзии. В особенности ясно это высказано в двух посланиях к Жуковскому,первому и единственному его учителю в поэзии. Такие слова, как:

Могу ль забыть я час, когда перед тобой

Безмолвный я стоял, и молнийной струей

Душа к возвышенной душе твоей летела

И, тайно съединясь, в восторгах пламенела,

или слова о том, как поэт стремится "к мечтательному миру" "возвышенной душой","и быстрый холод вдохновенья власы подъемлет на челе", и как он тогда творит"для немногих" "священной истины друзей" - не оставляют сомнения в яркостии глубине чисто религиозного восприятия красоты и поэтического творчества. Ноэтот духовный опыт должен был уже рано привести Пушкина к ощущению ложности"просветительства" и рационалистического атеизма. И если позднее, в зрелые годы,Пушкин утверждал, что "ничто не могло быть противоположнее поэзии, как та философия,которой 18-й век дал свое имя", ибо "она была направлена против господствующейрелигии, вечного источника поэзии у всех народов", если он называл Гельвеция"холодным и сухим", а его метафизику "пошлой и бесплодной", то в этомсказался несомненно уже опыт юных лет - опыт столкновения в его душе рационализмас религиозным переживанием поэтического вдохновения.

Наконец, столь же существенна и та глубокая общая духовная умудренность, котораяпоражала Жуковвского в юноше-Пушкине, и о которой он сам говорит еще в 1817году как об "уме высоком", который "можно скрыть безумной шалости под легкимпокрывалом". Наличие этого глубокого слоя духовной жизни особенно явствует изотношения юного Пушкина к "мудрецу" Чаадаеву, который "во глубину душивникая строгим взором... оживлял ее советом иль укором" и, по признанию самогоПушкина, в ту пору, быть может, "спас" его чувства. По всей вероятности, Чаадаевуже тогда влиял на Пушкина в религиозном направлении или, во всяком случае,пробудил в нем строй мыслей более глубокий, чем ходячее умонастроение французскогопросветительства. Не надо также забывать, что этот строй мыслей и чувств питалсяв Пушкине навсегда запавшими ему в душу впечатлениями первых детских лет, осененныхдуховной мудростью русского народа, простодушной верой Арины Родионовны.

Специально проблеме религиозной веры посвящено в ту юношескую эпоху стихотворение"Безверие", написанное для выпускного лицейского экзамена (1817). Его принятосчитать простым стилистическим упражнением с дидактическим содержанием и потомунепоказательным для духовной жизни Пушкина той эпохи. Это суждение кажется намнеосновательным в силу высказанного уже общего убеждения в правдивости поэтическоготворчества Пушкина: невозможно допустить, чтобы Пушкин писал по заказу на чуждуюему тему и просто лгал в поэтической форме. Стихотворение художественно, правда,относительно слабое и потому и исключенное самим Пушкиным из собрания сочинений- описывает трагическую безнадежность сердца, неспособного к религиозной вере,и призывает не укорять, пожалеть несчастного неверующего. В этом стихотворениипо крайней мере одна фраза бросает свет на духовное состояние Пушкина: "ум ищетБожества, а сердце не находит". Чрезвычайно интересно, что суждение - впрочем,с существенным изменением логического ударения, - повторяется Пушкиным в 1821г. в его кишиневском дневнике. Отмечая свое свидание с Пестелем, "умнымчеловеком во всем смысле этого слова", - Пушкин записывает поразившую его и,очевидно, соответствующую его собственному настроению мысль Пестеля; mon coeurest materialiste, mais ma raison s'y refuse (Сердцем я материалист, но мой разумэтому противится - Фр.) (по другому варианту текста, эта фраза принадлежитдаже самому Пушкину).

Нам представляется очевидным парадоксальный факт: Пушкин преодолел свое безверие(которое было в эти годы скорее настроением, чем убеждением) на чисто интеллектуальномпути; он усмотрел глупость, умственную поверхностность обычного "просветительного"отрицания. В рукописях Пушкина 1827-1828 г. находится следующая запись: "Недопускать существования Бога - значит быть еще более глупым, чем те народы,которые думают, что мир покоится на носороге" [4].В одном из ранних стихотворений мысль о небытии после смерти, "ничтожестве",есть для Пушкина "призрак пустой, сердцу непонятный мрак", о котором говорится:"ты чуждо мысли человека, тебя страшится гордый ум".

Но самое интересное свидетельство отношения молодого Пушкина к безверию содержится,конечно, в известном его письме из Одессы от 1824 г. Для состояния нашего пушкиноведенияхарактерно, что это письмо, сыгравшее, как известно, роковую роль в жизни Пушкина(он был за него исключен со службы и сослан из Одессы в Михайловское под надзорполиции), исследовано со всех сторон, за исключением одной, самой существенной:никто, кажется, не потрудился задуматься над его подлинным смыслом, как свидетельствомсостояния религиозной мысли Пушкина. Вот соответствующие строки его; "ЧитаюБиблию, святой Дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гете и Шекспира. Тыхочешь знать, что я делаю - пишу пестрые строфы романтической поэмы - и берууроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ, единственный умныйафей, которого я еще встретил. Он исписал листов 1000, чтобы доказать qu'ilne peut exister d'etre intelligent createur et regulateur (что не может бытьсущества разумного, Творца и правителя - Фр.) - мимоходом уничтожая слабыедоказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновеннодумают, но, к несчастью, более всего правдоподобная".

Это письмо (от которого Пушкин сам позднее отрекался, называя его "глупым")обыкновенно рассматривается просто, как признание Пушкина в его атеизме. Это,конечно, справедливо (для момента написания письма), однако, все же, с оченьсущественными оговорками. Из самого письма следует всего, что Пушкин "беретурок чистого афеизма" впервые в Одессе в 1824 году - значит, что этомировоззрение серьезно заинтересовало его впервые только тогда, и что, следовательно,Пушкина до того времени никак нельзя считать убежденным атеистом. Далее: указание,что англичанин, "глухой философ" (Гетчинсон), кажется ему первымумным атеистом, с которым довелось встретиться, и который на него произвел впечатление,есть автентичное подтверждение нашего мнения о низкой интеллектуальной оценкеПушкиным обычного типа безверия.

Еще важнее, что в то самое время, как он берет уроки чистого атеизма, он читаетБиблию; и хотя он "предпочитает Гете и Шекспира", все же, "Святой Дух" ему "иногдапо сердцу" . Очевидно, что "сердце" Пушкина в это время двоится (как и его мысли).Несмотря на уроки атеизма, на него производит впечатление Священное Писание- по крайней мере, с его поэтической стороны (позднее он, как известно, усердночитал Библию и жития святых; его позднейший отзыв об Евангелии см. ниже). И,наконец, может быть, интереснее всего заключительные слова письма: "система"атеизма признается "не столь утешительной, как обыкновенно думают, но, к несчастью,наиболее правдоподобной". Ясно, что отношение "сердца" и "ума" Пушкина к религиознойпроблеме радикально изменилось: теперь его ум готов признать правильным аргумент"афея", но сердце ощущает весь трагизм безверия - вопреки обычному для его поколенияжизнепониманию, которое способно находить атеизм "утешительным".

К эпохе молодости Пушкина, т. е. к первой половине 20-х годов, относятся такие- увы, доселе недостаточно известные и оцененные - перлы религиозной поэзии,как отрывок "Вечерня отошла давно" (1821), стихотворение "Люблю ваш сумрак неизвестный"(мысль о неземном мире, "где чистый пламень пожирает несовершенство бытия")(1822), отрывок "На тихих берегах Москвы" (1822) (религиозное описание монастыря)и "Надгробная надпись кн. Голицыну* (1823) - четверостишие, предваряющее основноймотив "Ангела" Лермонтова. Мы уже не говорим о таких общеизвестных религиозныхпроизведениях этой эпохи, как "Подражание Корану" или описание кельи Марии в"Бахчисарайском фонтане". Эти религиозные мотивы - в эту эпоху все же скореемимолетные - находят свое завершение в классических творениях религиозно-поэтическоговдохновения: в образах Пимена и патриарха в "Борисе Годунове" - и в особенностив "Пророке" - бесспорно величайшем творении русской религиозной лирики, которое,по авторитетному свидетельству Мицкевича, выросло у Пушкина из основного егожизнепонимания, из веры в свое собственное религиозное призвание, как поэта.

С конца 20-х годов до конца жизни в Пушкине непрерывно идет созревание и углублениедуховной умудренности и вместе с этим процессом - нарастание глубокого религиозногосознания. Об этом одинаково свидетельствуют и поэтические его творения, и прозаическиеработы, и автобиографические записи; поистине, нужна исключительная слепотаили тенденциозность многих современных пушкиноведов, чтобы отрицать этот совершеннобесспорный факт, к тому же засвидетельствованный едва ли не всеми современникамиПушкина. Из поэтических творений на религиозные темы достаточно здесь простоотметить такие стихи, как "Ангел" ("В дверях эдема...") (1827), "Эпитафия сынудекабриста С. Волконского" (1827), "Воспоминание" (1828), "Монастырь на Казбеке"(1829), "Еще одной великой важной песни" (1829), "Воспоминания в Царском Селе"(1829), "Стансы митр. Филарету" (1830), "Мадонна" (1830), "Заклинание" (1830),"Для берегов отчизны дальней" (1830), "Юдифь" (1832), "Напрасно я бегук сионским высотам" (1833), "Странник (из Буньяна)" (1834), "Когда великоесвершилось торжество" (1836), "Молитва" ("Отцы-пустынники") (1836). К концужизни поэта этот процесс духовного созревания выразился в глубоком христиански-религиозномнастроении поэта, о котором мы уже упоминали, и которое лучше всего жизненнозасвидетельствовано потрясающим по своему величию последним просветлением насмертном одре. Так как проза Пушкина, к сожалению, и доселе мало известна широкомукругу русских читателей, приведем здесь следующие строки (из отзыва о книгеСильвио Пеллики) (1836): "Есть книга, коей каждое слово истолковано, объяснено,проповедано во всех концах земли, применено ко всевозможным обстоятельствамжизни и происшествиям мира; из коей нельзя повторить ни единого выражения, которогоне знали бы все наизусть, которое не было бы уже пословицей народов, она незаключает уже для нас ничего неизвестного; книга сия называется Евангелием -и такова ее вечная прелесть, что если мы, пресыщенные миром или удрученные унынием,случайно откроем ее, то мы уже не в силах противиться ее сладостному увлечениюи погружаемся духом в ее божественное красноречие". Быть может, последняя автобиографическаязапись Пушкина на листе, на котором написано стихотворение "Пора, мои друг,пора...", гласит: "Скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню - поля, сад,крестьяне, книги; труды поэтич. - семья, любовь etc. - религия, смерть" (ср.приведенное выше свидетельство Плетнева о "высоко-религиозном настроении"Пушкина за несколько дней до смерти).

Как ни существенно это обращение Пушкина-человека к религиозной вере, ещеважнее для уяснения его духовного облика религиозные мотивы его поэзии. Религиозностьпоэтического жизнеощущения, конечно, никогда не может вместиться в рамки определенногодогматического содержания - в особенности же в отношении Пушкина, который всегдаи во всем многосторонен. Всякая попытка приписать Пушкину-поэту однозначно определенноерелигиозное или философское миросозерцание заранее обречена на неудачу, будучипо существу неадекватной своему предмету. Если Константин Леонтьев не без основанияупрекал Достоевского в том, что он в своей известной речи превратил "чувственного,языческого, героического" Пушкина в смиренного христианина, то не нужно забывать,что и обратная характеристика Леонтьева, по меньшей мере, так же одностороння(образцом невыносимой искусственности является попытка Гершензона конструироватьсистему религиозно-философского миросозерцания Пушкина в статье "Мудрость Пушкина").Но из этого отнюдь не следует, что о религиозности поэзии Пушкина вообще нельзясказать ничего определенного. Напротив, ее можно довольно точно зафиксировать- но не иначе, как в ряде отдельных, проницающих ее мотивов, которые в своей- несводимой к логическому единству - совокупности дают нам представление орелигиозном "миросозерцании" Пушкина.

О первом и основном мотиве этой религиозности поэта уже было сказано выше:это есть религиозное восприятие самой поэзии и сущности поэтического вдохновения.Нет надобности здесь снова об этом распространяться: это бросается в глаза самособой. Для Пушкина поэтическое вдохновение было, как уже указано, подлиннымрелигиозным откровением: вдохновение определено тем, что "божественный глагол"касается "слуха чуткого" поэта. Именно поэтому "служенье муз не терпитсуеты: прекрасное должно быть величаво". Только из этого сознания абсолютногорелигиозного смысла поэзии (поэта как "служителя алтаря") может быть удовлетворительнопонят и общеизвестный страстный и постоянный протест Пушкина против тенденцииутилитарно-морального использования поэзии. Если поэзия сама уже есть "молитва"("мы рождены... для звуков сладких и молитв"), то ее самодовлеющее верховное,неприкосновенное ни для каких земных нужд значение понятно само собой! Поэт,подобно пророку, знает лишь одну цель: исполнившись волей Божией, "глаголомжечь сердца людей".

С религиозным восприятием поэзии связано религиозное восприятие красоты вообще- ближайшим образом, красоты природы. Религиозно ощущается Пушкиным "светилнебесных дивный хор" и "шум морской" - "немолчный шепот Нереид, глубокий вечныйхор валов, хвалебный гимн отцу миров". Но и разрушительная стихия наводненияесть для него "божия стихия", так же, как мистическое, "неизъяснимое" наслаждение- "бессмертья, может быть, залог" - внушает ему все страшное в природе, "все,что гибелью грозит" - и бездна мрачная, и разъяренный океан, и аравийский ураган,и чума. Но уже из этого ясно, что ощущение божественности природы не есть дляПушкина пантеизм. Напротив, не раз подчеркивает он, что красота природы "равнодушна","бесчувственна" к тоске человеческого сердца; в "Медном Всаднике" это равнодушиеприроды, которое багряницей утренней зари уже прикрывает вчерашнее зло наводнения,сознательно связывается с "бесчувствием холодным" человеческой толпы. Красотаи величие природы есть след и выражение божественного начала, но сердце человекаею не может удовлетвориться - оно стремится к иной, высшей, более человечнойкрасоте; и потому, хотя "прекрасно море в бурной мгле и небо в блесках без лазури",но "дева на скале прекрасней волн, небес и бури".

Этим уже указан второй эстетический источник религиозного жизнеощущения -эротизм, чувство божественности любви и женской красоты. И здесь надо повторить:раз навсегда надо научиться не принимать слова Пушкина за условно-банальныйстиль эротической лирики, который он сам высмеивал, - а брать их всерьез; когдаПушкин говорит о Божестве и божественном, это всегда имеет у него глубокий,продуманный и прочувствованный смысл. Так надо воспринимать, напр., известноепризнание к Керн. Когда он воспринимает женщину как "гения чистой красоты",то вместе с "вдохновением, жизнью, слезами и любовью" для его "упоенного" сердцапросыпается и "Божество". Очевидно, глубокий религиозный смысл содержится вгимне совершенной женской красоте: "Все в ней гармония, все диво, все выше мираи страстей". Чистота этого религиозно-эстетического чувства совершенно сознательноподчеркивается поэтом: "куда бы ты не поспешал, хоть на любовное свиданье...,но, встретясь с ней, смущенный, ты вдруг остановишься невольно, благоговея богомольноперед святыней красоты".

Но особенно интересно, что и в области эротической эстетики Пушкин не остаетсязамкнутым в пределах земной действительости, а, напротив, именно на этом пути,говоря словами Достоевского, "соприкасается мирам иным". У него есть целый рядстихотворений, в которых мысль о любимой женщине связывается с мыслью о загробнойжизни. Таково "заклинание" к "возлюбленной тени" явиться вновь, чтобы сновавыслушать признание в любви. И когда бессонной ночью воспоминание развиваетперед ним свой "длинный свиток", и в нем горят "змеи сердечной угрызенья", дветени любимых женщин являются перед ним, как два ангела "с пламенным мечом","и оба говорят мне мертвым языком о тайнах вечности и гроба". Свое завершениеэта эротическая религиозность находит в известной песне о "бедном рыцаре", посвятившемсвое сердце пресвятой Деве - песне, как известно, вдохновлявшей Достоевскогои духовно родственной основной религиозной интуиции Софии у Вл. Соловьева.

Однако, областью эротической и эстетической в широком смысле религиозностиотнюдь не исчерпывается самобытная религиозная интуиция Пушкина-поэта. Нарядус ней, у Пушкина есть еще иной источник спонтанного и совершенно оригинальногорелигиозного восприятия. Этот мотив, доселе, насколько мне известно, никем неотмеченный (как и многое другое в духовном мире Пушкина), состоит в религиозномвосприятии духовной сосредоточенности и уединения; оно связано с культом "домашнегоочага" и поэтому символизируется Пушкиным в античном понятии "пенатов". Всемизвестно стихотворение "Миг вожделенный настал", в котором поэт выражает свою"непонятную грусть" при окончании многолетнего труда, "друга пенатов святых".Упоминание пенатов здесь не случайно: как по всегда у Пушкина, это есть обнаружениеобщего мотива, проходящего через все его творчество. Впервые поминаются "пенаты",как хранители "сени уединения", незримые слушатели поэта, в стихотворении "Разлука"(Кюхельбекеру, 1817); отчетливо этот мотив выражен в юношеском стихотворении"Домовому" (1819): "Поместья мирного незримый покровитель, тебя молю, мойдобрый домовой, храни селенье, лес и дикий садик мой и скромную семьи моей обитель!"Он молит домового любить "зеленый скат холмов", луга, "прохладу лип и кленовшумный кров", мотивируя это общим указанием: "они знакомы вдохновенью".В альбом Сленину он пишет: "вхожу в него прямым поэтом, как в дружеский, приятныйдом, почтив хозяина приветом и лар - молитвенным стихом". Этот мотив в своемглубочайшем религиозном напряжении сполна раскрывается в стихотворении "Ещеодной высокой важной песни", которое сам Пушкин называет "гимном пенатам", "таинственнымсилам"; в долгом изгнании, удаленный "от ваших жертв и тихих возлияний", поэтне переставал любить пенатов.

Так, я любил вас долго! Вас зову

В свидетели, с каким святым волненьем

Оставил я... людское племя,

Дабы стеречь ваш огнь уединенный,

Беседуя с самим собою. Да,

Часы неизъяснимых наслаждений!

Они дают нам знать сердечну глубь,

Они меня любить, лелеять учат

Несмертные, таинственные чувства.

И нас они науке первой учат

Чтить самого себя. О нет, вовек

Не преставал молить благоговейно

Вас, божества домашние...

Лелеяние "несмертных, таинственных чувств" связано у поэта, таким образом,с внутренней сосредоточенностью, с самоуважением; оно требует отрешенности от"людского племени", возможной лишь в мирном уединении домашнего очага. Весьэтот духовный комплекс сливается в культ символических "домашних божеств". Вличной жизни Пушкина воплощением "алтаря пенатов" были два места - Михайловскоеи Царское Село. (Ср. "Вновь я посетил..." и "Воспоминания в Царском Селе").В последнем стихотворении античный мотив пенатов обогащается евангельским мотивом"блудного сына": поэт, возвратившись после скитаний - внешних и внутренних -к родному месту, в котором впервые зародилась его духовная жизнь, ощущает себяблудным сыном, возвращающимся в отчий дом: "Так отрок Библии, безумныйрасточитель, до капли истощив раскаянья фиал, увидев, наконец, родимую обитель,главой поник и зарыдал". "Родная обитель" иногда воспринимается прямо, как "родина""отечество": "нам целый мир - пустыня, отечество нам - Царское Село". Этавнутренняя связь между "родной обителью" и "родиной" - основанная на единомчувстве укорененности и личной духовной жизни в почве, из которой она произросла,ее связь с ближайшей родственной средой, которой она питается, - выражена уПушкина в отрывке "Два чувства" в целой религиозной философии:

Два чувства дивно близки нам -

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

На них основано от века

По воле Бога самого

Самостоянье человека,

Залог величия его...

Животворящая святыня!

Земля была без них мертва,

Без них наш тесный мир - пустыня,

Душа - алтарь без божества.

Замечательна та философская точность и строгость, с которой здесь изображенасвязь духовного индивидуализма с духовной соборностью: "любовь к родному пепелищу"органически связана с любовью к родному прошлому, к "отеческим гробам", и ихединство есть фундамент и живой источник питания для личной независимости человека,для его "самостояния", как единственного "залога его величия" (здесь предвосхищенмотив Н. Федорова!}. Единство этого индивидуально-соборного существа духовнойжизни пронизано религиозным началом: связь соборного начала с индивидуальной,личной духовной жизнью основана "по воле Бога самого" и есть для души "животворящаясвятыня". Само постижение и восприятие этой связи определено религиозным сознанием,тем, что Достоевский называл "касанием мирам иным", и что сам Пушкин обозначает(ср. предыдущее стихотворение), как "несмертные, таинственные чувства" - чувством,что наша душа должна быть "алтарем божества". В этом многогранном и все же цельномрелигиозном сознании выражается своеобразный религиозный гуманизм Пушкина.И не случайно одна из последних личных мыслей Пушкина была мысль о перенесении"пенатов" в деревню, в связи с мечтой о последнем уединении, религии и смерти(ср. приведенную выше запись).

Размеры статьи не позволяют нам подробнее проследить еще один мотив самобытнойрелигиозности Пушкина - именно связь нравственного сознания и нравственногоочищения души (чрезвычайно богатой темы пушкинского творчества) с сознаниемрелигиозным. Это есть мотив, связанный с одним из центральных мотивов духовнойжизни Пушкина вообще - с мотивом духовного преображения личности. Укажемлишь, что Пушкин на основании внутреннего опыта приходит прежде всего к своеобразномуаскетизму: он хочет "жить, чтоб мыслить и страдать", онтребует от себя, чтобы его душа была "чиста, печальна и покойна".Но этот аскетизм, по крайней мере на высшей своей ступени (у Пушкина можно проследитьцелый ряд его ступеней и форм), не содержит в себе ничего мрачного и ожесточенного:он оначает, напротив, просветление души, победу над мятежными страстямивысших духовных сил благоговения, любви и благоговения к людям и миру. Таково,напр., описанное в ряде стихотворений просветление и умиротворение эротическойлюбви, ее преображение в чистое умиление и бескорыстную любовь. Таково развитиенравственного сознания в узком смысле слова от тяжких, как бы безысходных угрызенийсовести к тихой сокрушенности и светлой печали (ср. напр., "тяжкие думы", "вуме, подавленном тоской" со "сладкой тоской" тихого покаяния в "Воспоминанияхв Царском Селе"). Религиозный характер этого мотива духовной жизни очевидени там, где он не выражен отчетливо словами. Прослеживая точнее этот духовныйпуть поэта, можно было бы усмотреть, как Пушкин, исходя из изложенных отправныхпунктов своей самобытной религиозности, достигает основных мотивов христианскойверы - смирения и любви. Языческий, мятежный, чувственный и героическийПушкин (как его определяет К. Леонтьев) вместе с тем обнаруживается нам какодин из глубочайших гениев русского христианского духа.

Примечания

1. В огромной литературе "пушкиноведения"сколько-нибудь серьезных специальных произведений по этому вопросу, насколькомне известно, не существует. В "Пушкинском сборнике памяти Венгерова" (М.,1922) есть статья Е. Кислицыной: "К вопросу об отношении Пушкина к религии"- ученическая, добросовестная, но весьма поверхностная работа. Автор приходитк выводу об отсутствии у Пушкина серьезных религиозных убеждений. К тому жевыводу, на основании очень спорных соображений, склоняется В. Вересаев в статье"Автобиографичность Пушкина" ("Печать и революция. 1925. Кн. 5-6). ВалерийБрюсов, который вообще смотрит на Пушкина (по своему собственному подобию)как на чистого "мастера" искусства стихотворства, естественно приходитк заключению, что по христиански-религиозным стихам Пушкина так же мало можносудить об его личном миросозерцании, как по его обработке античных мотивов(Пушкин. Сб. II Пушкинской Комиссии. М., 1925).

2. Ср. его слова в письме к Бестужеву (1825):"Мой милый, ты - поэт, и я - поэт, но я сужу более прозаическии чуть ли от этого не прав".

3. Ср. упомянутую выше статью Вересаева,направленную против Гершензона и Ходасевича.

4. Цит.: Б. Модзалевский. Письма Пушкина.Т. I. 1926. Прим. стр. 314.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Религиозность Пушкина