Франк С.Л. Достоевский и кризис гуманизма

С. Л. Франк

ДОСТОЕВСКИЙ И КРИЗИС ГУМАНИЗМА (К 50-летию дня смерти Достоевского)

(О Достоевском. - М., 1990. - С. 391-397)

10 февраля этого года исполняется 50 лет со дня смерти Достоевского (умер28 января старого стиля 1881 г.). За эти полвека слава и влияние идей Достоевскогонепрерывно возрастали - не только в России (где его влияние теперь, под ужасающимвлиянием советского идейного пресса, конечно, может быть только подспудным игде даже не может быть справлен его юбилей), но и во всей Европе. Можно безвсякого преувеличения сказать, что Достоевский на Западе теперь - бесспорносамый популярный, любимый и ценимый русский писатель. И притом эта популярностьДостоевского лишь в очень малой мере определена чисто художественными достоинствамиего произведений. Достоевского ценят на Западе - и, надо сказать, в данном случае(в отличие от аналогичной совершенно неправильной западноевропейской оценкиТолстого) вполне справедливо - в первую очередь как религиозного мыслителя,как наставника жизни, как гения, принесшего какие-то драгоценные откровенияв области человеческого духа. Конечно, некоторую долю увлечения Достоевскимна Западе надо отнести за счет наивного и снобистического интереса к темам Достоевскогокак к мнимо-реалистическим изображениям так называемой "русской" души. Но этаповерхностная сторона популярности Достоевского совершенно перевешивается серьезнымвниманием к существенному общечеловеческому смыслу его миросозерцания.

Так обстоит дело, например, во всяком случае в Германии [1].Можно сказать: Достоевский - единственный русский писатель, идеи которого играютсущественную роль в духовном обороте западной жизни и который стал некоторымфактором в идейном развитии западного мира.

Чем объясняется это значение Достоевского? Рассмотрение этого вопроса подводитнас, как мне кажется, к уяснению по существу одного из самых центральных моментовв миросозерцании Достоевского.

Тема, вокруг которой движется вся мысль Достоевского, есть человек- истинное подлинное существо человеческой личности, - в отличие от того какбы внешнего обличия или, можно сказать, той личины, с которой человек являетсяк другим людям и часто даже себе самому в условной, общепринятой сфере обычаев,приличий, права и даже господствующей морали. Но проблема человека есть вместес тем, быть может, центральная проблема духовного развития и всего европейскогочеловека за XIX и XX век. В частности, влияние Достоевского падает на эпоху,когда европейской мыслью вновь овладевает некоторое недоумение по вопросуоб истинном существе человека и когда старые, прежде господствовавшие представленияоб этом предмете пошатнулись в самих своих основах. Нам представляется поэтомучрезвычайно поучительным - и особенно уместным ко дню юбилея Достоевского -отметить особое значение идей Достоевского в том кризисе гуманизма, которыйза последние полвека переживает европейское человечество.

Под гуманизмом (в широком смысле слова, отнюдь не совпадающем с темспецифическим смыслом этого понятия, который ему придается общепринятой историческойтерминологией) мы разумеем ту общую форму веры в человека, которая естьпорождение и характерная черта новой истории, начиная с Ренессанса. Ее существенныммоментом является вера в человека как такового - в человека как бы предоставленногосамому себе и взятого в отрыве от всего остального и в противопоставлении всемуостальному - в отличие от того христианского понимания человека, в котором человеквоспринимается в его отношении к Богу и в его связи с Богом. Из титанических,"фаустовских" мотивов ренессанса рождается особое представление об особом достоинствечеловека как существа, самовластно и самочинно устроящего свою жизнь и призванногобыть верховным самодержавным властителем над природой, над всей сферой земногобытия. Это движение приводит в XVII и в особенности в XVIII веке к культу профанной,секуляризованной человечности - к провозглашению достоинства и неотъемлемых"естественных" прав человека. Идея верховенства "народной воли" и идея "правчеловека", в какие бы исторические коллизии между собой они ни вступали, сутьодинаково выражения этой веры в человека как самодержавного властелина над собойи над вселенской жизнью. Для обоснования этого представления развивается оптимистическоеучение о прирожденной доброте и радушности человека. Человек сам по себе, по"своей природе", всегда добр, и вместе с тем, по своей разумности легко можетнайти разумный путь к осуществлению абсолютного добра в своей жизни, если толькопредоставить ему свободу; в этом воззрении заключается самое существо так называемого"просветительства". Таков первый и наиболее влиятельный тип оптимистическогогуманизма, который в идеях либерализма, демократии и вере в "прогресс" господствуетнад всем XIX веком и в своих популярных проявлениях до наших дней определяетмировоззрение среднего европейца.

Но уже с конца XVIII века в "философии чувства" и немецком "Sturm und Drang"и в особенности с начала XIX века, в романтизме и идеализме, возникает иная,новая форма гуманизма, которую можно назвать гуманизмом романтическим.С одной стороны, просветительство оттолкнуло своим узким рационализмом болееглубокие эстетически и религиозно живые натуры; и, с другой стороны, практическийплод просветительской философии - французская революция, внезапно обнаружившаячеловеческое существо в его слепом, злом, демоническом начале, отвергавшемсяпросветительством, - был как бы экспериментальным обличением неправды и поверхностностипросветительного гуманизма. В романтизме и идеализме складывается новое понятиео человеке, по которому сущность человека лежит не в его "разуме", а в том,что он есть средоточие и вершина космических сил, некий микрокосм; и "доброта"человека не есть здесь уже его прирожденное свойство, а есть плод духовногосамовоспитания человека. Так складывается идеал "прекрасной души", "благороднойчеловечности", как итог духовного самосовершенствования человека, сознательногоразвития в нем дремлющих божественно-космических сил. Здесь преодолен рационализмпросветительства, но не его оптимизм, который, напротив, лишь в новой форме,и здесь является основой понимания существа человека.

Гуманизм просветительный и гуманизм романтический в своеобразных сочетанияхи вариантах проходит через весь XIX век. Одним из плодов их сочетания являетсяв 30-40-х годах так называемый "утопический" - по существу гуманитарный - социализм,так сильно влиявший на русскую мысль вообще и в частности на Достоевского вего молодости. Но одновременно в левом гегельянстве, в философии Фейербаха,в сенсимонистской "реабилитации плоти", в возникающем натурализме и материализмесозревает еще новая, третья, и уже весьма проблематичная форма гуманизма - гуманизмнатуралистический. В нем гуманистически возвышается и санкционируетсячеловек, уже не как "разумное" и не как духовное существо, а как существо природное,плотское. Теоретическую санкцию это воззрение находит в дарвинизме. Возникаетпроблематический культ земного, животного, плотского существа человека, то,высмеянное Вл. Соловьевым парадоксальное сочетание идей, по которому высокоеназначение и идеальная природа человека вытекает из его существа как потомкаобезьяны. В скрытой, неосознанной форме здесь уже таится кризис, разложениегуманистической веры.

Но вместе с этими разнообразными формами гуманизма XIX век насыщен и духовнымиявлениями совсем иного порядка. XIX век открывается чувством "мировой скорби".В жизнеощущении Байрона, Леопарди, Альфреда Мюссе - у нас в России у Лермонтова,Баратынского, Тютчева - в пессимистической философии Шопенгауера, в трагическоймузыке Бетховена, в жуткой фантастике Гофмана, в грустной иронии Гейне - звучитновое сознание сиротства человека в мире, трагической неосуществимости его надежд,безнадежного противоречия между интимными потребностями и упованиями человеческогосердца и космическими и социальными условиями человеческого существования. Вэтих настроениях чувствуется какая-то духота предгрозовой атмосферы; они предвещаютнаступление подлинного кризиса гуманизма. Первое свое выражение этот кризиснашел у двух русских умов, которые в этом своем значении еще совсем не оценены- у Гоголя и у Герцена. Гоголь своим художественным взором увидел у человеказвериную морду, а своей религиозной мыслью - теоретически довольно беспомощной- ясно осознал одно: что человечество охвачено демоническими, дьявольскими силамии несется к какой-то ужасной катастрофе. Таким же криком отчаяния, и вместес тем мужественным признанием человека, потерявшего все иллюзия, было "С тогоберега" Герцена: вера в человека есть только слепой пережиток слепой веры вБога; вера в земную гармонию так же нелепа, как вера в царствие небесное; человеки его история есть только клочок слепой, бессмысленной и бесчеловечной жизниприроды, и потому все упования человека - лишь жалкие иллюзии.

Подлинный кризис гуманистической веры обнаружился на Западе в двух явлениях:в революционном социализме, как он был теоретически обоснован в марксизме, -и у Ницше. В марксизме натуралистический гуманизм 40-х годов превращается -если можно так выразиться - в гуманизм сатанинский; а это значит, чтогуманизм здесь истребляет сам себя. У Маркса дело идет не просто об оправданииземной, плотской природы человека; сущность экономического материализма и ученияо классовой борьбе заключается в том, что именно силы зла - корысть, злоба,зависть - суть единственные подлинные двигатели человеческого прогресса. Всевозвышенное, духовное, благородное в человеке принципиально отвергается; лишьпредавшись сатанинским силам человек может осуществить свою цель на земле. Здесьобраз человека окончательно меркнет; и не случайно, что именно в этой же связивера в человеческую личность сменяется верой в безличное чудище "коллектива","пролетариата". Практически марксизм на Западе в своем развитии снова сочеталсяс либерально-демократическим гуманитаризмом и потому не выявил доселе своегоподлинного существа; это существо его до конца раскрылось только в русском большевизме.

У Ницше кризис гуманизма находит свое самое глубокое религиозно-философскоевыражение. Вера в человека, выросшая некогда из христианского сознания особойсвязи человека с Богом, здесь принципиально отвергается в самой основе. Моральи религия, эти высшие признаки человечности в человеке, есть для Ницше лишьсвидетельства низменной, жалкой, рабской природы человека. "Человек есть нечто,что должно быть преодолено" - в этих словах Ницше подведен итог крушению гуманизма.Не существо, поклоняющееся Богу и осуществляющее Божьи заветы на земле, а лишьсущество, которое само было бы Богом - "сверхчеловек" - может быть признаноидеалом, тем объектом поклонения, каким для гуманизма был человек.

В этой духовной ситуации западный мир знакомится с Достоевским и с его своеобразнымучением о существе человека. Достоевский не знал ни марксизма, ни Ницше, нопредвосхитил в своих произведениях оба эти течения. Достоевский вообще замечательнымобразом не подвергся влиянию течений, выражавших в XIX веке кризис гуманизма;напротив, начало его духовного развития отмечено, как уже указано, влияниемна него романтического и раннего социалистического гуманизма (Шиллер, Жорж Занд,В. Гюго), и все же никто, быть может, не продумал и не пережил с такой глубинойкризис гуманизма, как Достоевский. Но его особое, исключительное значение состоитв том, что, пережив этот кризис, он сумел по-своему, на совершенно новых путях,преодолеть его.

Общеизвестно, с какой силой и проницательностью, с каким бесстрашием Достоевскийоткрывает слепые, темные, злые глубины человеческого существа, хаос диких страстей,бушующих в человеческом сердце, и описывает их. Внимание, которое Достоевскийуделяет темным и низменным началам человеческого духа, так велико, что породилодовольно распространенное и доселе мнение, что Достоевский впадает здесь в неправдоподобныепреувеличения (очевидно, именно на такое мнение сам Достоевский отвечает своимафоризмом, что "правда всегда неправдоподобна"), другие и доселе способны видетьв Достоевском только гениального психопатолога, проницательного изобразителявсяческих садистических и мазохических извращений. Ясно во всяком случае одно:от гуманистического оптимизма, от всякой идеализации человека Достоевский бесконечнодалек. Человеческое существо, как его рисует Достоевский, есть прямая противоположностьи "разумному человеку" просветительства, и "прекрасной душе" романтизма. ПоДостоевскому, зло, слепота, хаотичность, дисгармония не только вообще присущичеловеку, но в каком-то смысле связаны с его последним, глубинным существом.Именно там, где человек в своих слепых и разрушительных страстях восстает противтребований разума, против всех правил приличия и общепризнанной морали - именнотам прорывается наружу, сквозь тонкую оболочку общепризнанной эмпирической реальности,подлинная онтологическая реальность человеческого духа.

Но именно в этом пункте беспощадное обличение человека как-то само собой переходитв своеобразное оправдание человека. Мы ощущаем это прежде всего чисто эстетически.Достоевский не отворачивается с брезгливостью или презрением ни от одного человеческогосущества, как бы дико, зло и слепо оно ни было. Напротив, подобно матери, силойматеринской любви чуящей живую душу даже и преступного, опустившегося своегоребенка, Достоевский, против приговора всего света, становится на сторону человеческойдуши во всей, столь же ярко им же изображенной ее нериглядности. Перед лицомморализирующего общественного мнения Достоевский - призванный адвокат своихпадших, злых, слепых, буйствующих и бунтующих героев. Так как он ощущает именноонтологическую глубину темных, иррациональных сторон человеческого духа, тоон непосредственно ощущает их значительность, видит в них искаженныеи замутненные признаки чего-то истинно великого - как велика всякая подлинная,последняя реальность. Замечательно уже то, что всяческое зло в человеке - ненависть,самолюбие, тщеславие, злорадство, и по большей части даже плотская похоть -для Достоевского не есть свидетельство бездушия, а, напротив, имеет духовноепроисхождение, есть признак какой-то особой напряженности духовной жизни. Вконечном счете оно проистекает, по Достоевскому, из оскорбленного чувства человеческогодостоинства и есть либо слепая месть за оскорбленное достоинство личности, либопопытка - хотя бы нелепым и разрушительным образом восстановить его попранныеправа. Эта проникновенная загадка, вплотную приближающаяся к аморализму (нов силу центрального значения понятия вины никогда с ним не совпадающая),напоминает дерзновенную мысль Якова Беме о божественном первоисточнике того,что в падшем мире является злом.

Дело в том, что та иррациональная, неисповедимая, ни в какие нормы добра иразума не вмещающаяся глубина человеческого духа, которая есть источник всегозлого, хаотического, слепого и бунтарского в человеке есть, по Достоевскому,вместе с тем область, в которой одной только может произойти встречачеловека с Богом и через которую человек приобщается к благоразумным силам добра,любви и духовного просветления. Ибо эта глубина - само существо человеческойличности - в последней своей основе есть то таинственное начало, которое Достоевскийв одном из набросков к "Братьям Карамазовым" называет "чудом свободы".Это - та самая "глупая человеческая волюшка", о которой как о высшем абсолютномблаге говорит "человек из подполья". Через это начало ведет единственный путьчеловека к Богу - другого пути, более рационального и безопасного, менее проблематическогоздесь быть не может. Это есть поистине "узкий путь", со всех сторон окруженныйбезднами греха, безумия и зла. По-видимому, Достоевский держался даже мнения,что духовное просветление, обретение даров благодати без опыта греха и зла вообщеневозможно. Во всяком случае он дает потрясающее своей правдой подтверждениетой евангельской истины, что на небесах больше радости об одном кающемся грешнике,чем о девяноста девяти праведниках. Этим определяется совершенно своеобразныйгуманизм Достоевского, в котором открывается выход из кризиса всего прежнегогуманизма.

Решение Достоевского, в сущности, чрезвычайно просто, как просто все истинногениальное. Достоинство человека, его право на благополучие, его правона уважение основаны не на каком-либо моральном или интеллектуальном совершенствечеловека, не на том, что он "разумен", "добр" или обладает "прекрасной душой",а просто на глубине онтологической значительности всякой человеческойличности. Эта глубина лежит "по ту сторону" добра и зла, разума и неразумия,благородства и низменности, красоты и безобразия; она именно глубже, первичнее,более первозданна, чем все эти определения. Человек богоподобен не разумом идобротой, а тем, что загадочные последние корни его существа, наподобие самогоБога, обладают таинственностью, неисследимостью, сверхрациональной творческойсилой, бесконечностью и бездонностью. "Не человек для субботы, а суббота длячеловека". Все, даже самые идеальные, мерила добра, правды и разума меркнутперед величием самой онтологической реальности человеческого существа. Этимопределена глубокая, трогательная человечность нравственного миросозерцанияДостоевского. Можно сказать, что Достоевскому в сущности впервые удался настоящийподлинный гуманизм - просто потому, что это есть христианский гуманизм,который во всяком, даже падшем и низменном человеке видит человека какобраз Божий. Во всех прежних формах гуманизма человек должен был являться каким-топриукрашенным или принаряженным, чтобы быть предметом поклонения. Для почитаниячеловека нужно было забыть о грубой тяжелой реальности и отдаться обманчивымиллюзиям. Напротив, гуманизм Достоевского выдерживает всякую встречу с трезвойреальностью, его ничто в мире не может поколебать. Не будет преувеличением сказать,что здесь мы имеем одно из величайших духовных достижений человеческого сознания.В наше жестокое время, когда образ человека начинает меркнуть и презрение кчеловеку грозит пошатнуть самые основы общежития, вера в человека может найтисвою единственную опору только в том отношении к человеку, которое обрел Достоевский.Гуманизм должен либо окончательно погибнуть, либо воскреснуть в новой - и вместес тем исконной и древней - форме - в форме христианского гуманизма, которуюдля современного человека открыл Достоевский.

Примечания

1. В только что вышедшей к юбилею Достоевскогокниге Th. Kampmann'a "Dostoewskij in Deutschland" дан подробный обзор и анализбольшой и в общем солидной немецкой литературы о миросозерцании Достоевского,накопившейся за эти 50 лет.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Достоевский и кризис гуманизма