Ваше мнение:
Как вам новый сайт бюро переводов Лингвотек?
Лингвотек – это гарантия качественно сделанного перевода.
В этом уже убедились наши
постоянные заказчики. |
Лингвотек – гарантия качественного перевода
 / / / Эйдетический перенос из Поэмы воздуха в Поэму без героя
 |
> Эйдетический перенос из Поэмы воздуха в Поэму без героя |
 |
|
 |
|
А. Чех ЭЙДЕТИЧЕСКИЙ ПЕРЕНОС ИЗ "ПОЭМЫ ВОЗДУХА" М. ЦВЕТАЕВОЙ В "ПОЭМУ БЕЗ ГЕРОЯ"А. АХМАТОВОЙ (Язык и культура. - Новосибирск, 2003. - С. 136-160)
| Вот беда в чём, о дорогая, Рядом с этой идёт другая, Слышишь лёгкий шаг и сухой, А где голос мой и где эхо, -Кто рыдает, кто пьян от смеха - И которая тень другой?... | | Анна Ахматова |
Введение. Взаимосвязь двух поэм представляется, как это ни странно,процессом, завязка которого приходится на взаимоотношения их авторов, но развитиесущественно выходит за их рамки. Фактически их траектории пересеклись в единственной точке: в той двухдневнойвстрече Анны Ахматовой и Марины Цветаевой 7-8 июня 1941 года в Москве, котораяпроизошла после многолетней личной и литературной разобщённости, и когда двапоэта скорее разминулись, чем встретились. "Поэма воздуха", написанная Цветаевойв ещё в июне 1927 года - это, пожалуй, крайний пункт её поэтической вселенной:самое трудное, бескомпромиссное, "сушайшее" произведение. Трансатлантическийперелёт Чарльза Линдберга подтолкнул Цветаеву к такому самоисследованию стихии- вовсе не атмосферного воздуха, но воздуха творчества, того самого воздуха,которым дышит поэт: воздуха не вдыхания, а вдохновения [1].По словам Ахматовой, "Поэма воздуха" была переписана Цветаевой в ночь с седьмогона восьмое и наутро подарена ей. Сама же она прочитала Марине Ивановне первыенаброски того, что впоследствии стало "Поэмой без героя" [2]. Авторы не поняли друг друга. Прежнее восторженное приятие "Анны - всея Руси",которое побудило молодую Цветаеву написать цикл "Ахматовой", естественно сменилосьболее критичным отношением. Избранное "Из шести книг", выпущенное в 1940 году,Цветаева оценила достаточно жёстко: "старо и слабо" [3];после двадцати лет напряжённейшего литературного труда в эмиграции она невольномерила ахматовскую книгу на свой аршин, невольно упуская из виду то, что дозволенноек печати - это далеко не вся Ахматова. В эту же линию легло и цветаевское восприятиеуслышанного отрывка - первого наброска ПБГ: "О моё белокурое чудо"; Ахматовавспоминала: "Когда в июне 1941 г. я прочла М. Ц кусок поэмы (первый набросок),она довольно язвительно сказала: "Надо обладать большой смелостью, чтобы в 41-мгоду писать об арлекинах, коломбинах и пьеро", очевидно, полагая, что поэма- мирискусническая стилизация в духе Бенуа и Сомова, т. е. то, с чем она, можетбыть, боролась в эмиграции, как со старомодным хламом... " [4]. Ахматова с самого начала относилась к творчеству Цветаевой без особого пиетета.Не без уважения - но и не без доли иронии - она записала девятнадцать лет спустя:"Марина ушла в заумь. (Cм. "Поэму воздуха"). Ей стало тесно в рамках Поэзии.Она dolphinlike, как говорит у Шекспира Клеопатра об Антонии. Ей было мало однойстихии, и она удалилась в другую или в другие. [5]" Итак, в 41-м году поэты безусловно разминулись. И, как сказал в своей лекции"Ахматова и Цветаева в ПБГ" [6] М. М. Кралин, замечательныйахматовед: "Ахматова в конце жизни упорно строила собственную версию своей биографии- свою поэтическую легенду; и для Цветаевой в ней места не находилось [7]- хотя на самом деле это место было отнюдь не мало и отнюдь не бессознательно."Далее лектор развивал наблюдение И. Л. Лиснянской о строфоритмической близости"новогоднего" стихотворения Цветаевой (написанного 31 декабря 1917 года): Кавалер де Гриё, напрасно Вы мечтаете о прекрасной Самовластной - в себе не властной - Сладострастной своей Manon... с первой частью ПБГ. Но его résumé: "Богатая ритмами Цветаева написала его и отступилась, найдя для своих поэмдругие размеры… А Ахматова этого подаренного-подкинутого приняла и вырастилаиз него "Поэму..."...И, кстати, "Железная маска" и реплика "Я ещё пожелезнейтех…" может, и, скорее всего, должна относиться к Цветаевой..." - как гипотезане может быть оспорен, однако, и не кажется убедительным - если не будут обнаруженысвидетельства самой Анны Андреевны. Гораздо больше интересных предположений можно сформулировать, исходя из тщательногоанализа ПВ, проделанного М. Л. Гаспаровым [8].Выделяя силовые линии поэмы, он даёт неожиданную возможность для сопоставленийименно с ПБГ.Жанровый контраст. Два этих произведения по многим показателям кажутсяантиподами в рамках поэмного жанра. Чрезвычайно краткая поэма Цветаевой написанаеё исключительно своеобразным языком, причём совершенно бескомпромиссно - какбудто бы без всякой заботы о читателе. Смысловой пунктир местами крайне разрежен,так что вместо привычной для поэмы чуть замедленной повествовательной интонацииавтор пользуется чем-то вроде конспекта, тем более, что многие фразы полуоборваныили представляют собой просто восклицания [9].ПВ имеет чёткую линию развития, но никакого сюжета в ней нет: вспыхивающие образыне образуют никакой иной целостности, кроме интонационно-структурной (отмеченныеГаспаровым "переклички"), и фактически они связаны только смысловым стержнемусловного полёта. Интенсивное развитие процесса "смерти и вознесения" (М. Л. Гаспаров) [10]выражает себя со множеством темнот и крайних противоречий. То, что план действияпоэмы лишь отчасти чувственный ("...Больше не запачкаю ока - красотой..." -читаем уже на второй странице ПВ), а в основном сверхчувственный, диктует резкиесдвиги и в восприятии многих "всплывающих" реалий, и в их этической оценке. Поэма Ахматовой - гораздо большего объёма. Её насыщенность культурными именамии фактами раскрывается в замечательно органичной и естественно звучащей речи.При всей своей элитарности - ПБГ, несомненно, является одной из тех вершин русскойсоветской поэзии, которых всегда единицы, - она завоевала широкую популярностьв читательских кругах и оказалась едва ли не самым магнетическим ахматовскимпроизведением. Её линия развития весьма замысловата; зато сюжетное начало проявляет себяактивно, ярко и своеобразно: как полифония одновременно проводящихся сюжетных"горизонталей", образующих исключительно цельную "вертикаль". Содержание частозагадочно - но никак не темно. План действия поэмы - чувственный, даже в техфрагментах, которые носят характер воспоминаний или сновидений, и лишь отчастисверхчувственный, что с немногими оговорками сводится к романтической фантастике. Итак, по первому и не только внешнему впечатлению между ПВ и ПБГ может бытьразве что тотальная полярность. Однако из анализа М. Л. Гаспарова можно усмотретьи глубинное схождение - причём в весьма принципиальных для обеих поэм эйдетическихкомплексах.Эйдетические связи поэм. Проследим, как важнейшие эйдосы [11]ПВ откликаются в ПБГ.(1) Таинственный гость. В ПВ он упоминается уже в четвёртой строке."...Гость, за которым зов хозяина, бденье хозяйское... знак хозяйкин... Гость, за которым стук Сплошной, не по средствам Ничьим - оттого и мрём - Хозяйкина сердца:Берёзы под топором... [12] Гость у Цветаевой позже появляется, но неизъяснимо странно: как alter egoавтора, его астральный двойник. Судя по цитированным выше строкам, ждали совсемне его. Что касается ПБГ, то и здесь первое упоминание гостя приходится на самоеначало: "Третье и последнее посвящение", помеченное 5 января 1956 г.: | ...Я его приняла случайно За того, кто дарован тайной, С кем горчайшее суждено. | - "Знак хозяйкин"! | | Он ко мне во дворец ФонтанныйОпоздает ночью туманной Новогоднее пить вино......Он погибель мне принесёт [13]. | - "Бденье хозяйское"! |
Вполне цветаевские "Оттого и мрём - Берёза под топором..." Но именно с Гостем(пусть не ожидавшимся, а иным) в ПВ и начинается полёт-умирание - что, правда,в цветаевской семантике вовсе не погибель... А в начале Части первой, главы первой ПБГ ...И с тобой, ко мне не пришедшим Сорок первый встречаю год. Чуть дальше, в БЕЛОМ ЗАЛЕ: | ...И во всех зеркалах отразилсяЧеловек, что не появился И проникнуть в тот зал не мог... | ...Гость из будущего! НеужелиОн придёт ко мне в самом деле,Повернув налево с моста? |
Интенсивность ожидания Гостя Цветаева выражает в нескольких строках, сравниваяеё даже с ожиданием залпа: | ...Дверь делала стойку....Как ро-та...пли!...Ещё бы немножко - Да просто б сошла с петли | От силы присутствьяЗаспинного. В час страстейТак жилы трясутся,Натянутые сверх всей Возможности... |
Ахматова отводит этому шесть строк: Нету меры моей тревоге.Я сама, как тень на пороге, Стерегу последний уют.И я слышу звонок протяжный,И я чувствую холод влажный, Каменею, стыну, горю... Различие только в том, что для героини ПВ "присутствье заспинное", а героиняПБГ стоит "повернувшись вполоборота" к появившимся - но тоже иным, нежданнымгостям.Кстати, о гостях - во множественном числе. В ПВ "знак Хозяйки - всейтьмы знак...", а Гость - "живой или призрак", причём дальше вдруг"без счёту входящих"! Как не узнать в этом "полночную Гофманиану", "Петербургскуючертовню", "адскую арлекинаду" призраков 1913 года - "масок", "ряженых" ПБГ,о которых сказано: "только как же могло случиться, что одна я из них жива?"Наконец, пришедший Гость ПВ, так сказать, собственной персоной появляетсякак "вдоль стены распластанность чья-то" - и это в чуть ли не самом восхитительном,сладко-волнующем месте поэмы: Полная естественность.Свойственность. Застой.Лестница, как лестница,Час, как час (ночной).Вдоль стены распластанностьЧья-то. ОдышавСадом, кто-то явственно Уступал мне шаг - В полную божественностьНочи, в полный ростНеба (точно лиственницШум, пены о мост...) Напротив, вереница "новогодних сорванцов" ПБГ страшит героиню тем, что -"какая-то лишняя тень среди них "без лица и названья" затесалась..." - хотяэто вполне отвечает "чьей-то распластанности вдоль стены" [14].И даже волнующее сочетание шума хвои "лиственниц" и "пены о мост" (хотя в самомначале ПВ уже прозвучала иная "хвоя у входа - спросите вдов" - входа, надо полагать,усыпальницы) - тоже откликается в "Первом посвящении" ПБГ - но траурным маршем: Не море ли? Нет, это только хвоя Могильная, и в накипаньи пен Всё ближе, ближе... Marche funebre... Шопен. (Хотя, судя по авторскому указанию даты: 26 декабря 1940 года - это "Посвящение"возникло ещё до знакомства с ПВ!)К такой противоположности отношений и ощущений мы ещё вернёмся в подпункте4 (Вестник смерти и самоубийство).(2) Странность пространства. Однако с приходом Гостя/незванных гостейвдруг меняются свойства окружающего пространства. В ПВ этот мотив, претерпевшийзначительную разработку в написанной годом раньше поэме "Попытка комнаты", представлендовольно лаконично, "заспинным присутствием" - просто как ссылка на "Попытку…",где эта заспинная стена оказывается коридором - отсутствием стены. Это неудивительно:ПВ сосредоточена на освоении иных пространств, нежели пространства комнаты.Однако и дверь, которая сначала "делала стойку", "ещё бы немножко - да простосошла б с петли от силы присутствья заспинного", а позже "кинулась в руку",и то, что "пол - плыл" [15], всё это приводит- впрочем, естественным путём: через "лестницу, как лестницу" - в пространствоночи: В полную неведомость Часа и страны... Так же странно ведёт себя комнатное пространство в ПБГ. С появлением "новогоднихсорванцов" ...Для них расступились стены, Вспыхнул свет, завыли сирены, И, как купол, вспух потолок. В "Попытке комнаты", заметим, "Потолок достоверно крен дал... Потолок достоверноплыл..." Далее в ПБГ вдруг объявляется, что "за окошком Нева дымится" (как она можетбыть видна из Фонтанного Дома?), на минуту открывается БЕЛЫЙ ЗАЛ,- хотя тутже "потолок опускается, Белый (зеркальный) зал снова делается комнатой автора".По примечанию Ахматовой, "Зал - Белый зеркальный зал (работы Кваренги) в ФонтанномДоме, через площадку от квартиры автора." И как раз через эту площадку перебрасываетсяпикантнейшая "Интермедия" - сразу за которой, как и в ПВ, разворачиваются всёдальше и дальше огромные - но сплошь ночные пространства глав второй,третьей, четвёртой и эпилога...(3) Двоение бытия. Пространственные странности в обеих поэмах обнаруживаютсяне сами по себе; скорее, они лишь отвечают необычным психическим явлениям ивосприятиям. Для протагониста ПВ это связано со сменой экзистенциального модуса:из человека, во всех смыслах живого, перейти в существо "третьего" бытия [16],- что и происходит за счёт воссоединения с таинственным Гостем. "Кто-то явственноуступал мне шаг", - отмечает протагонист вместе с "полной естественностью" этогосостояния, и неожиданно обращается к этому кому-то на "ты": Расцедив сетчаткою Мир на сей и твой - Больше не запачкаю Ока - красотой. И тут же: Сон? Но, в лучшем случае -Слог. А в нём? под ним?Чудится? Дай вслушаюсь:Мы, а шаг один!И не парный, слаженный,Тот, сиротство двух.Одиночный - каждогоШаг - пока не дух:Мой... Сню тебя иль снюсь тебе, - Сушь, вопрос сединЛекторских. Дай вчувствуюсь:Мы, а вздох один!И не парный, спаренный,Тот, удушье двух, - Одиночной камеры Вздох...Либо ты на вздох Сдайся, на всесущиеВсе, - страшась прошу -Либо - и отпущена:Больше не дышу. От "полной естественности" через "полную неведомость", "полную невидимость"и "полную срифмованность" лежит путь к потере ощущения двоения и окончательномувыводу: "Двух способов нет - один и прям..." Всё это вполне согласуется с моделью так называемой астральной экстериоризации(или проекции): протагонист-автор, переходя в инобытиё, первое времяощущает себя и прежним - сохраняющим контакт с земной жизнью, - и другим - субъектоминобытия. По мере продолжения полёта взаимосвязь со здешней реальностьюсохраняется только на уровне "коллекции впечатлений", порождающей новые, частопричудливые и невозможные в привычной действительности комплексы.Героиня ПБГ в части первой оказывается в очень похожей ситуации - однако восклицание:"Только как же могло случиться, что одна я из них жива?"- оказывается своегорода "магическим кругом", оставляющим её саму в земном бытии, но способной квосприятию потустороннего [17].Для художественного воплощения этого Ахматова использует традиционные романтическиеприёмы: прежде всего, зеркала, портреты и эхо; в меньшей степени - сны (их "время"наступит в "Энума элиш. Пролог, или Сон во сне"). Результат оказывается неожиданновпечатляющим и далеко не банальным. Нескольких связанных с ними реплик не забытьуже после первого прочтения поэмы: И во всех зеркалах отразился Человек, что не появился......Ты сбежала сюда с портрета, И пустая рама до света На стене тебя будет ждать... О том, что мерещится в зеркалах, лучше не думать... Только зеркало зеркалу снится, Тишина тишину сторожит... На наш взгляд, именно это соприсутствие бытия и инобытия и есть главный "шифр"поэмы. Никакой специальной "засекреченности", кроме, разве что, склонности кнедоговорённости или к ограничению намёком вместо "внятного" изъяснения (что,между прочим, создаёт значительную смысловую перспективу - ресурс, которым Ахматовапользуется блестяще!) в поэме нет. Витающая над ней атмосфера таинственности,отточия, долгое время заменявшие "крамольные" части "Решки", неоднократные авторскиепризнания в роде: Не боюсь ни смерти, ни срама,Это тайнопись, криптограмма,Запрещённый это приём.Знают все, по какому краюЛунатически я ступаюИ в какой направляюсь дом...Но сознаюсь, что применилаСимпатические чернила...Я зеркальным письмом пишу,И другой мне дороги нету -Чудом я набрела на этуИ расстаться с ней не спешу...Верьте мне вы или не верьте,Где-то здесь в обычном конвертеС вычислением общей смертиПромелькнёт обычный листок.Он не спрятан, но зашифрован,Но им целый мир расколдованИ на нём разумно основанНебытья незримый поток... призваны скорее сбить с толку "четвероногих читателей", нежели действительночто-то скрыть. Гораздо "проще" всё оказывается, если принять во внимание паруавторских замечаний, характеризующих принципиальную "двойственность" иррационального,обострённо-интуитивного художественного мира поэмы: Другое её свойство: этот волшебный напиток, лиясь в сосуд, вдруг густеет,и превращается в мою биографию, как бы увиденную кем-то во сне или в ряде зеркал...Иногда я вижу её всю сквозную, излучающую непонятный свет (похожий на свет белойночи, когда всё светится изнутри), распахиваются неожиданные галереи, ведущиев никуда, звучит второй шаг, эхо, считая себя самым главным, говорит своё, ане повторяет чужое, тени притворяются теми, кто их отбросил. Всё двоится и троится- вплоть до дна шкатулки.И вдруг эта фата-моргана обрывается. На столе просто стихи, довольно изящные,искусные, дерзкие. Ни таинственного света, ни второго шага, на взбунтовавшегосяэха, ни теней, получивших отдельное бытиё, и тогда я начинаю понимать, почемуона оставляет холодными некоторых своих читателей... [18]. И только сегодня мне удалось окончательно формулировать особенность моегометода (в Поэме). Ничто не сказано в лоб. Сложнейшие и глубочайшие вещи изложеныне на десятках страниц, как они привыкли, а в двух строчках, но для всех понятных[19].Наконец, отметим и преодоление этого раздвоения в "Решке", и, тем более, в"Эпилоге", масштаб видения в котором позволяет охватить всё, не выходя из здешнего.В ПБГ устанавливается та же окончательная цельность, но - посюсторонняя.(4) Вестник смерти и самоубийство. По существу, присутствие в обеихпоэмах темы смерти самой по себе ничего бы не доказывало: в эпоху двух мировыхвойн и страшных потрясений едва ли можно было обойтись без неё. Полёт смерти-вознесенияв поэме Цветаевой, правда, находит словно бы прямой отклик в ПБГ: Смерти нет - это всем известно, Повторять это стало пресно,А что есть - пусть расскажут мне... Ибо ПВ и есть такой рассказ! Но представление о смерти у Цветаевой - смерти, к которой человек готов -как об освобождении, если угодно, как о последнем событии жизни и её естественном,заслуженном итоге - не встречает у Ахматовой поддержки. Слишком много преждевременныхсмертей: явно насильственных казней [20] и полунасильственныхвытеснений из жизни видела она вокруг себя все эти годы: Торжествами гражданской смертиЯ по горло сыта. Поверьте,Вижу их, что ни ночь, во сне.Отлучить от стола и ложа -Это вздор ещё, но негожеВыносить, что досталось мне. Но если присутствие темы смерти ничего не доказывает, то характерэтого присутствия более, чем показателен.Весьма странный и нежданный (точнее, не тот, кого ждали) гость ПВ представляетсякак "вдоль стены распластанность чья-то" - и соединяясь с протагонистом поэмыв некое двуединое целое, начинает совместное движение-вознесение от жизни.Можно ли назвать этого гостя вестником смерти? На наш взгляд, вполне."Лишняя тень "без лица и названья" ПБГ поначалу только "кажется" героине поэмы- но "до смешного близка развязка", когда её роль станет совершенно ясна: И дождался он. Стройная маскаНа обратном "Пути из Дамаска"Возвратилась домой... не одна!Кто-то с ней "без лица и названья"...Недвусмысленное расставаньеСквозь косое пламя костраОн увидел. Рухнули зданья... Для "драгунского корнета со стихами" осталась только "бессмысленная смертьв груди"... Поразительно, что партнёром "стройной маски" в решающий момент "недвусмысленногорасставанья" оказывается не "Гавриил или Мефистофель", не любой другой из чрезвычайноимпозантной арлекинады, а именно этот безликий!Ахматовское пояснение: "Кто-то "без лица и названья" ("Лишняя тень" I главки),конечно - никто, постоянный спутник нашей жизни и виновник стольких бед" [21]- мало что объясняет. Зато куда как красноречиво звучит следующее замечаниев автографе: "Сознаюсь, что второй раз он попал в Поэму (III главка) [22]прямо из балетного либретто, где он в собольей шубе и цилиндре, в своей каретепровожал домой Коломбину, когда у него под перчаткой не оказалось руки..." [23]Здесь следует обратиться к ещё одному произведению Анны Ахматовой (это важнейшеедля нашей темы наблюдение почерпнуто из книги В. Я. Виленкина [24]).Стихотворение "Какая есть. Желаю вам другую...", 9-е и последнее в цикле "Лунав зените", написано в Ташкенте 23-24 июня 1942 года, через год с небольшим послевстречи с Цветаевой и её поэмой - и, соответственно, уже после получения известияо её смерти. Стихотворение не завершено, не вполне отделано (во всяком случае,"натяжек" побольше, чем обычно у Ахматовой) - и очень похоже на художественныйдокумент.Грозно уже начало на редкость насыщенного монолога, довольно ясно намекающеена начало ПБГ: ...Пока вы мирно отдыхали в Сочи, Ко мне уже ползли такие ночи, И я такие слышала звонки! По существу, здесь и строфа поэмы (точнее, та же секстина, что и в "Решке"),только "прикрытая" ямбическим метром.Тема смерти - в ярчайшем контрасте с жизнью: Над Азией - весенние туманы, И яркие до ужаса тюльпаны Ковром заткали сотни много сотен миль... и здесь оказывается одной из главных. Но, что ещё важнее, она рассматриваетсяс некой пограничной точки: Мне зрительницей быть не удавалось,И почему-то я всегда вклиняласьВ запретнейшие зоны естества.Целительница нежного недуга,Чужих мужей вернейшая подругаИ многих - безутешная вдова.Седой венец достался мне недаром,И щёки, опалённые пожаром,Уже людей пугают смуглотой.Но близится конец моей гордыне,Как той, другой - страдалице Марине -Придётся мне напиться пустотой. Упоминание имени Цветаевой ещё бы не было так показательно, если бы не цветаевское- прямо из ПВ! - "презрение к чувствам, над миром мужей и жён" и, в особенности,"пустота с неоткрытым лицом": И ты придёшь под страшной епанчою.С зеленоватой страшною свечою,И не откроешь предо мной лица.Но мне недолго мучиться загадкой:Чья там рука под белою перчаткойИ кто прислал ночного пришлеца? Так кто мог прислать ночного пришлеца к Ахматовой в Ташкент 42-го года? Ине из суеверного ли чувства в ташкентской редакции ПБГ его роль едва намечена?"К смерти готов" только один из персонажей-голосов ПБГ, но никак не протагонисти не автор...И потому самоубийство, как и катастрофа, неизбежно отождествляющиеся с неготовностьюк смерти, в обеих поэмах встречают интонационно удивительно близкий отклик.Горестное недоумение ПВ: Но - сплошное аэро - сам - зачем прибор?.. Но - сплошное лёгкое - сам - зачем петля мёртвая?.. однако, тут же разительно меняется. Играя на двусмысленности выражения "мёртваяпетля" - как воздухоплавательного термина, с одной стороны, и как варианта "смертельнойпетли" - удавки - с другой, - Цветаева подчёркивает именно второй смысл. Фонетическииз "петли" вырастают совсем другие "способы смерти" - "полощется, плещется": |
