Чех А. Символ и миф: К проблеме генезиса

А. Чех

СИМВОЛ И МИФ: К ПРОБЛЕМЕ ГЕНЕЗИСА

(Образ человека в картине мира. - Новосибирск, 2003. - С. 58-66)

И вот, есть последние, которые будут первыми, и естьпервые, которые будут последними.

Лк. 13.30

1. Введение. Взаимообусловленное сосуществования мифа и символа в устнойи письменной традиции культур, сильно разнесённых по времени и местоположению,давно привлекал к себе внимание. В славянских языках этот феномен уже в XIXвеке был тщательно изучен в знаменитом трёхтомном труде А. Н. Афанасьева; азатем в работах А. А. Потебни, А. Н. Веселовского и других учёных школы Ф. И.Буслаева приобрёл классическую завершённость изложения.

Один из важнейших выводов, сделанных А. А. Потебнёй на основании достигнутогок тому моменту уровня развития литературы, сводился к ясному разграничению междумифическим и поэтическим мышлением: "Каков бы ни был, в частности, способ переходаот образа к значению (то есть по способу ли, называемому синекдохой или по метонимии,метафоре), сознание может относиться к образу двояко: или так, что образ считаетсяобъективным и потому целиком переносится в значение и служит основанием длядальнейших заключений о свойствах означаемого; или так, что образ рассматриваетсялишь как субъективное средство для перехода к значению и ни для каких дальнейшихзаключений не служит. Первый способ мышления называем мифическим (а произведенияего мифами в обширном смысле), а второй - собственно поэтическим. Этотвторой состоит в различении относительно субъективного и относительно объективногосодержания мысли. Он выделяет научное мышление, тогда как при господстве первогособственно научное мышление невозможно." [1]

Этот небольшой отрывок выражает две существенные характеристики взаимодействиямифологического начала с остальными культурными составляющими на конец XIX века.Во-первых, поэтическое сознание, как и вообще художественное, получили вполнеавтономный статус; во-вторых, в этом сопоставлении поэтическое сближается дажес научным сознанием. Мифологическое мышление как таковое оказалось в известнойизоляции, сохраняя своё влияние разве что в простонародной среде, мало затронутойпросвещением, культурным и научным. Как сказано в известном стихотворении К.К. Случевского (написанном примерно в то время):

…Отвечает гора голосам облаков,Каждый камень становится жив…Неподвижен один только - старец веков -В той горе схоронившийся Миф.

Он в кольчуге сидит, волосами оброс,Он от солнца в ту гору бежал -И желает, и ждёт, чтобы прежний хаосНа земле, как бывало, настал…

Но разоблачённый и до известной степени дискредитированный наукой традиционныймиф больше не мог исполнять своей основной функции: в общезначимой образнойформе отражать nomena и phenomena сверхчувственного бытия, народного и мирового[2]. Он вполне ещё мог питать художественное творчествосамого высокого уровня (кроме известных достижений русской музыки, связанныхс фольклорно-мифологической тематикой, сошлёмся на поэзию и прозу новокрестьянскихписателей, особенно Николая Клюева и Сергея Клычкова), он мог служить "естественнымалфавитом" философской мысли и литературы [3], ноне мог переступить "роковой черты", означенной А. А. Потебнёй: вернуть к отношениек себе, как к объективно-сущему. Употребление традиционных мифологем непременносвязывалось с фантастикой, сказочностью, национальным колоритом.

А необходимость исполнения этой функции нарастала. И быстро менявшиеся экономическиеусловия, как в самой России, так и в мире в целом, и острые социальные процессы,и мощный подъём религиозной проблематики, как в традиционной православной мысли,так и в "новых мехах" теософии и антропософии, общее усиление эсхатологическихнастроений - связанные с этим чувства и представления не могли уложиться в рамкинауки и позитивного знания. Новый всплеск мифологического ощущения был неизбежен,и он произошёл, в первую очередь в связи с развитием русского литературногосимволизма: как в его художественной практике, так и в теории мифотворчества,созданной Вяч. Ив. Ивановым [4]. Это позволяет рассмотретьсамо зарождение мифа - что в случае классического мифа неизбежно носит гипотетическийхарактер.

Как можно интерпретировать результаты мифотворчества? Удалось ли русским символистамсоздать новую мифологию?

2. Точка зрения современника. Разумеется, уже и тогда возможность искусственносоздать миф не вызывала ничего, кроме скепсиса, часто облекавшегося в саркастическуюформу. По учению Вяч. Ив. Иванова, миф по существу своему должен был быть непроизволен,он не мог быть ничем иным, как самооткровением высшего бытия в восприятиях художникаили мистика, и в силу всеединства этого бытия достигать сознания всех прочих.Вот эта-то аутентичность создающегося мифа и была наиболее сомнительным моментом.

Приведём один весьма характерный пример. Принадлежность Д. С. Мережковскогок зачинателям "новой литературы" и новой православной мысли несомненна. Авторнескольких исторических романов, в названии главной своей трилогии "Христоси Антихрист" он подчеркнул именно мифологический аспект. Он мог бытьодним из первых, кто, предчувствуя новую мифологию, способен был оценить первыепобеги раньше и глубже других.

""…Города серы; кажется, в них жители занимаются приготовлением облаков, скуки,мокрых заборов и грязи - единственное занятие. На пристанях толпится интеллигенция…с выражением "второй скрипки" во всей фигуре; по-видимому, ни один не получаетбольше 35 рублей и, вероятно, все лечатся от чего-нибудь…"

Такова Россия Чехова, а вот Россия Вяч. Иванова:

"Страна покроется орхестрами и фимелами для народных сборищ, где будет петьхоровод,- где в действии трагедии или комедии, дифирамба или мистерии воскреснетсвободное мифотворчество…"

"Сделал открытие,- пишет Чехов,- которое меня поразило и которое в дождь исырость не имеет себе цены: на почтовых станциях в сенях имеются отхожие места…"

Кому же верить: Чехову или Вяч. Иванову? Чего желать России: фимел, орхестр…или отхожих мест?" [5]

Сарказм, подчёркнутый рифмой, не оставляет сомнений в оценках автора. И этотот же Мережковский, который в те же годы с горечью писал: "величайшееиз произведений Льва Толстого развенчивает то последнее воплощение героическогодуха в истории, в котором недаром находили неотразимое обаяние все, кто в демократииXIX века сохранил искру Прометеева огня… Наполеон превращается в "Войне и мире"…в маленького пошлого проходимца, мещански самодовольного и прозаического, надушенногоодеколоном, с жирными ляжками, обтянутыми лосиною, с мелкою и грубою душой французскоголавочника… Вот когда достигнута последняя ступень в бездну, вот когда некудадальше идти, ибо здесь дух черни, дух торжествующей пошлости кощунствует надДухом Божиим, над благодатным и страшным явлением героя". [6]

Это тот же Мережковский, который в открытом письме Н. А. Бердяеву писал: "Там,где я карабкался по дикой круче, блуждая, срываясь и падая, Вы намечаете плансветлой и широкой лестницы, по ступеням которой могут идти все - как бы Пропилеичеловеческой мудрости, философии - во храм Премудрости Божией, Св. Софии. Этотплан должны исполнить будущие поколения работников". [7](Казалось бы, чем фимелы и орхестры хуже Пропилей?)

Чем сильнее жажда идеала и выражающего идеал мифа, тем труднее удовлетворитьсятем, что предлагают современники. Новый миф должен был возникнуть, как Афродитаиз морской пены - сразу во всей красоте,- как Афина из Зевесовой головы - сразув полном вооружении. Предлагался же беспомощный и по видимости уродливый младенец.Штыковая атака иронии была нацелена как раз на то, что могло бы состояться толькопри самом истовом к себе отношении!

Лучше уж отхожие места по Чехову, чем орхестры по Иванову! И, нимало не смущаясьпочти плагиаторским воспроизведением саркастической реплики Владимира Соловьёва[8], он пеняет коллегам по новой литературе на процветаниев них "духа Хлестакова": "…Дух его сказывается и в нашей современной декадентскойрезвости, в нашей ницшеанской дерзости, за которые здравый смысл, как старыйбарин, если бы узнал, в чём дело, не посмотрел бы на то, что ты декадент илиницшеанец, а "поднявши рубашонку, таких бы засыпал тебе, что дня бы четыре тыпочёсывался". "Я им всем поправлял стихи, - мог бы сказать Хлестаков и о новейшихпоэтах, - моих много есть сочинений…" [9]

3. Символисты и миф. Итак, если согласиться с В. И. Ивановым, для воссозданияобщенационального мифа была теоретическая возможность - практически же не былони времени, ни условий (с оговорками, которые мы обсудим в следующем пункте).Иных мифов, которые символизм новой поэзии так или иначе создавал, теоретическине ждали, а практически не оценили. А ведь создано было не так мало…

Носитель и воплощение "солнечного мифа" Константин Бальмонт, вливший, междупрочим, горячую лирическую кровь и во многие традиционные мифы, славянские ине только…

Александр Блок, фактически давший жизнь как Вечной Женственности - мифу, идущемуот Владимира Соловьёва - так и её тёмной сестре, Снежной Маске. А были ещё иНочная Фиалка, и "пузыри земли", были Андрей Белый и московские Аргонавты…

"Мелкие бесы", новая демонология Фёдора Сологуба, и его же "миры мечты" стаинственными названиями Маир, Ойле, Лигой…

Никак не спишешь со счётов и уже упомянутых Мережковского с "Христом и Антихристом"и Грядущим Хамом, как и Вячеслава Великолепного со всеми, кто восходил в егоБашню…

Нельзя не сказать и об одном, казалось бы, явном исключении. Художественныедостоинства поэзии Иннокентия Анненского ныне общепризнанны; его принадлежностьк символизму, как и почётное место в поэтическом пантеоне в целом, несомненны.Но трудно представить что-либо более чуждое мифологизму, отношению к "высшейреальности" как к объективному бытию, чем его художественная парадигма. Всёего творчество проникнуто предельным субъективизмом; предметное начало передаётсяс полной достоверностью, все нюансы человеческой психологии прослеживаются свеличайшей чуткостью и тщательностью - что и послужило залогом его непреходящегозначения. По этим же причинам Вячеслав Иванов признаёт символизм Анненскогонебезоговорочно: "И. Ф. Анненский - лирик - является в большей частисвоих оригинальных и трогательных, часто "пронзительно-унылых" и всегда душевно-глубокихсозданий символистом того направления, которое можно было бы назвать символизмомассоциативным." [10] Не называя имени, всвоих филиппиках против идеалистического символизма он приводит множество доводовcontra, словно бы прямо адресованных поэзии Анненского.

Как же разрешить этот парадокс? Это тем более любопытно, что поэты следующегопоколения: собственно акмеисты и их круг - оказались под сильным влиянием нестарательно пестовавшего их Вяч. Ив. Иванова, а уже умершего Анненского.

Именно у этого поколения начинает формироваться персональный миф об Анненскомкак о носителе индивидуального бытия несравненного богатства, утончённости иобаяния [11]. Сам поэт подаётся как провозвестниквысшего экзистенциального модуса и в этом отношении при всей своей человечностипредставляет собой вполне мифического сверхчеловека, пусть даже в смысле, далёкомот привычного.

Однако посмотрим с этой стороны и на его творчество. Разве не представляетсявполне мифологическим то глубокое одушевление предметных мелочей, которое стольхарактерно для его поэзии? Многообразные детали городского быта и домашней обстановкиобретают в видении поэта некую "фоновую жизнь", очень схожую с той, которуюв традиционной мифологии ведут предметы сельского обихода и живой природы. Психологизациявещей и впечатлений от вполне реальных объектов заходит так далеко, что лирическийгерой зачастую оказывается лишь замершим от изумления созерцателем теневогобытия этого окружения, исполненного напряжённого драматизма или нежного томления…

4. Осуществление мифотворчества. "Проблема хора неразрывно сочетаетсяс проблемою мифа и утверждением начал реалистического символизма. Хор сам посебе уже символ - чувственное ознаменование соборного единомыслия и единодушия…Хор поёт миф, а творят миф боги…"- писал В. И. Иванов [12].И сам он дождался этого хора, дождался попыток воспевания общенародного мифа,творимого богами, как будто бы единомыслящим и единодушным хором. ФашистскаяИталия, где поэт провёл свои последние годы, была ещё не самой выигрышной длянаблюдения орхестрой. Быть может, с наибольшей реальной полнотой его теориявоплотилась в гитлеровской Германии. Но и Советская Россия - сталинская и после- была театром тотального мифа. Однако, со значительными оговорками. "Общенародныймиф" был попросту официальной идеологией, под которой вместо реального единодушияторжествовали страх и ирония. Впрочем, это неудивительно. Поразительное убожествокоммунистического символизма создавало в общественном сознании непреодолимыйразрыв, что позволяло переживать этот национальный миф как реальность развечто очень незрелым людям [13].

И всё же одна российская попытка создания общенационального мифа состоялась.Правда, произошло это полвека спустя после триумфа и кризиса символизма, в конце50-х годов, а к читателю пришло и того позже: в 1989-м, через сто лет послепервых символистских веяний. Тем не менее, в такие уж вовсе непредвиденные срокиродился именно символистский миф.

Я имею в виду два сочинения Даниила Андреева: поэтический ансамбль "РусскиеБоги" и прозаическую книгу "Роза мира".

Значительное число признаков позволяет отнести эту дилогию (а "Роза мира"представлялась автору комментарием к "Русским Богам") к национальному мифу.

В ней даётся полная картина мироздания, всего материального космоса с егогрубо- и тонко-материальными слоями. Они названы каждый своим именем - как инаселяющие их существа, во многом схожие с биологическими видами; более того,перечислены их квазифизические свойства (вплоть до указания температур и размерностей!)и описаны их квазиисторические события. Природа и бытие этих "околоземных" слоёвувязаны с земными природой и бытиём - причём увязка эта далеко не чужда достиженийсовременной геометрии и физики; немалое внимание в "Розе мира" уделено выяснениюрационального зерна прежних мифологем и верований. Вообще квазинаучность обоихпроизведений, сам метод создания которых автор назвал метаисторическим, прекрасносогласуется с величайшим мифом ХХ века - мифом научным. В самом деле, большинстволюдей имеело дело с наукой только через посредство техники. Сама же таинственнаяи потенциально всемогущая наука, определяя и настоящее, и будущее человечества,вызывала почто религиозный пиетет, отчасти переносившийся и на "жрецов" науки- учёных.

Такое экстраординарное содержание облечено в исключительную форму. Все мыслимыепредставления о виртуозности русского (да и не только) стиха оказались далекои разом превзойдёнными. Вполне живая, органичная русская речь течёт по совершеннонебывалым слаломоподобным строфометрическим схемам, для которых, собственно,в стиховедении и понятий-то адекватных нет - ибо строфика, ритмика и рифмовка,утратив даже условную самостоятельность, сплавлены в невообразимой дотоле амальгаме,которая и после того едва ли кому по силам…

Содержанию же присуща небывалая степень интеграции всей русской культуры:"все без исключения вершины русской литературы вошли в его высокогорный хребети соединились в нём: древнее узорочье "Слова...", огонь Аввакума, державинскаяода и плеснувшая в Жуковском германская лироэпическая струя... Жанровое всемогуществоПушкина, лермонтовский "Демон"... Предварение метаисторического видения у Ал.Конст. Толстого и сверхчувствительность к природному у Тургенева. Чтение душДостоевским и человеческого бытия - Львом Толстым. Наконец, "всемирность" Бальмонтаи "безмерность" Цветаевой (её Андреев не мог знать фактически, но интегрироватьон смог и её опыт!) - а перечислять можно было бы ещё и ещё, ничуть не передерживая,ничего не притягивая за волосы..." [14]

И это при том, что прямых предшественников у него нет: единственное, что приходитв голову, это цикл поэм Максимилиана Волошина "Путями Каина", который такжепоражает мощным напряжением метафизической мысли, грандиозностью образов, аместами и великолепным качеством стиха - правда, невиртуозного белого.

Бесспорное значение имеет личность автора - человека, по душевным качестваммогущего быть названным праведником, который и в самые страшные годы оставалсявнутренне полностью независимым от всего, что неслось со всех сторон.

И восприняты книги Даниила Андреева были неожиданно. Только очень немногиеспособны были обсуждать их как культурный феномен. Основная масса реакций укладываласьв концепции "откровения" и "духовидения".

Итак, вполне общенародный миф был создан,- но народ на сей раз успел радикальноизмениться вместе со всем спектром своих восприятий…

5. Заключение. Миф в ивановском понимании: как a realibus ad realiora- от низшей действительности к высшей реальности - миф, в котором "мы уже невидим ни личности его творца, ни собственной личности, а непосредственно веруемв правду нового прозрения" [15] - не возникаетв результате личного или даже коллективного усилия, какими бы чуткими и одарённымиучастники этой попытки ни были. Совпасть должны три момента: (1) содержаниеоткровения; (2) средства символистического языка, в котором оно может быть выражено;(3) готовность культурного окружения. Поэтому условия создания мифа формируютсянеопределённо долгое время.

При этом наблюдается три парадоксальных особенности. Во-первых, опыт окровения:личный мистический или экзистенциальный опыт - в зависимости от того, был лиего носитель созерцающим или действующим лицом - вполне может остаться втуне;общим достоянием станет лишь то, что способна выразить его речь или поэтика.И, таким образом, возникает эффект кажущегося предопределения опыта языком.Поэт говорит нам именно о том, к чему склонили его талант и характер.

Во-вторых, восприятие "нового прозрения" требует усвоения его символизма достаточношироким кругом сочувствующих - т. е. фактически язык символов должен быть нетолько адекватен сущности прозрения, но и привычен для восприятия. Язык - ноне содержание прозрения. Если усвоение и того и другого идёт одновременно, нужныймодус восприятия утрачивается. Откровение должно достигнуть своей аудиториис некой отсрочкой, и главное, в законченном виде. Иначе оно станет привычнымкультурным феноменом.

В-третьих, символ служит средством актуализации мифа. И хотя по видимостисодержание символа до известной степени независимо от художественногокачества своего выражения, всё же именно последнее - и только оно - играетрешающую роль в распространении мифа. Только в первый момент безыскусностьвысказывания может свидетельствовать в пользу истинности откровения. По прошествииже времени недостаточное в художественном отношении выражение эпифании оказываетсяего профанацией.

Примечания

1. Потебня А. А. Из записок по теориисловесности // Слово и миф. М.: Правда, 1989. - С. 243.

2. Или, словами В. И. Иванова, "образногораскрытия имманентной истины духовного самоутверждения народного и вселенского"(Иванов В. И. Поэт и чернь // Родное и вселенское. М.: Республика,1994. - С. 142).

3. Cошлёмся на постоянное заимствование психоанализомЗ. Фрейда имён и сюжетов классических мифов; причём позднее это приобретаетвесьма содержательный характер в учении К. Г. Юнга.

4. Справедливости ради надо упомянуть полемизировавшегос Ивановым А. Белого и поддерживавшего Иванова как художественными, так икритическими писаниями С. Городецкого.

5. Мережковский Д.С. Асфодели и ромашка// В тихом омуте. М.: СП, 1991. - С. 51.

6. Мережковский Д.С. Пушкин // Тамже, с. 210.

7. Мережковский Д.С. О новом религиозномдействии // Больная Россия. Л.: Изд-во ЛГУ, 1991. - С. 94.

8. По поводу стихов и переводов В. Брюсова:"… чтобы авторы и переводчики таких стихотворений писали впредь не только"под кнутом воспоминанья", а и "под воспоминанием кнута"". Соловьёв В.С. Русские символисты // Стихотворения. Эстетика. Литературная критика.М.: Книга, 1990. - С. 279.

9. Мережковский Д.С. Гоголь и чёрт// В тихом омуте. М.: СП, 1991. - С. 221.

10. Иванов В. И. О поэзии ИннокентияАнненского // Там же, с. 170.

11. См. об этом в работе, уже само названиекоторой остро характерно: Налегач Н. В. Миф об Иннокентии Анненскомв поэзии акмеистов // Русская литература в ХХ веке: имена, проблемы, культурныйдиалог. Томск: Изд-во ТГУ, 2002. - С.25-37. Впрочем, многим памятно и то,как происходило в 80 годы утверждение в чём-то схожего мифа об О. Мандельштаме- причём в силу временной отдалённости этих лет от годов жизни поэта расхождениемежду формирующимися мифическими представлениями и вполне достоверными биографическимиданными уже не играло никакой роли.

12. Иванов В. И. Две стихии в современномсимволизме // Там же, с. 160.

13. Конечно, это суждение небезоговорочно.Более того, даже нам, знающим фактическую историю германского фашизма, трудноне почувствовать чего-то "сверхъестественного" при просмотре кинокадров Гитлера.Вся его фигура и жестикуляция, заряженные нечеловеческой энергией, вполнесоответствуют тому "благодатному и страшному явлению героя", о которых писалМережковский. Но если нам известна цена этой "благодати", то что говоритьо современниках, подвергнутых мощной идеологической обработке!

14. Чех А. Отлив тысячелетия // http://www.philology.ru

15. Иванов В. И. Две стихии в современномсимволизме // Там же, с. 158.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Символ и миф: К проблеме генезиса