Чех А. Отлив тысячелетия

А. Чех

ОТЛИВ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

(Ворд / Word. - Нью-Йорк, 2001, № 29-30. - С. 16-24)

Моя попытка высказаться о сегодняшнем состоянии русской культуры вызвананесколькими причинами, между собой как будто совершенно не связанными. Перваяи вполне понятная - смена календарных числ. Во всеобщем человеческом токе лишьменьшинству доводится пережить смену веков. И совсем редким - смену тысячелетий.Можно говорить вполне разумные слова об условности нанесенения нулевой отметкина временной шкале, можно веско аргументировать, что вообще наш millenium -вещь куда более эфемерная, чем парад планет, и, скажем, нынешние годичные кольцадревесных стволов, равно как и прочие составляющие природной жизни, могут оказатьсянеотличимы от прошлогодних. Тогда как наличное население земного шара, вероятно,превышает общее число его обитателей за всё первое тысячелетие, и любой из нас,оказавшихся на пороге, уже не заслуживает мумификации по одной этой причине...Однако происходящее в умах непременно находит в культуре своё отражение. И еслихристианский мир считает этот временной рубеж чем-то исключительным, то и длякультуры он - отнюдь не фикция. Чем же примечателен текущий момент? Об этомя попробую высказаться ниже.

Вторая причина - нарастающее недоумение, которое вызывают, и не у меня одного,те мнения, которые доводится выслушивать от людей, связанных с культурой и зависящихот неё не столько душевно, сколь материально. Оптимисты считают, что на общемфоне падения нравов, вкусов и спроса можно усмотреть некоторые позитивные тенденции,редко прибавляя что-либо вразумительное. Пессимисты говорят о катастрофе и гибелирусской культуры. И даже самого русского этноса - как исторической общностилюдей, создавшей русскую культуру и именно ею, в свою очередь, очерченной. Многиеговорят о вымирании русского народа уже не как "носителя культуры", а простокак "физических лиц". У меня нет надёжных сведений о последнем, физическом,зато об "этническом" мне многое известно не из вторых рук.

Третья причина - некоторые тенденции, имена и события культуры, о которыхлично мне просто хочется говорить. Было бы досадно дать им остаться малооцененными,затерявшимися в общем потоке имён и событий, так, чтобы только кое-какие деталислучайно выплыли к середине XXI-го столетия...

Наконец, я хотел бы привести свои воспоминания о будущем. Я тоже не прочьоставить улики собственной близорукости, а то и - как знать? - свидетельствасвоей проницательности. Тем более, что как в оценках, так и в прогнозах я могусебе позволить не солидаризоваться ни с какими другими мнениями - так уж получилось.Но, поверьте, нигде ниже автор не пытается эпатировать читателя; все странностии крайности, равно как и тривиальные вещи, обусловлены просто личными особенностямипишущего эти строки. Если хотите, можете рассматривать их как причуды поэта,на четыре месяца запираемого морозом в четыре стены.

Ты, как силой прилива из мёртвых глубин

извлекающей рыбу,

речью пойман своей, помещён в карантин,

совместивший паренье и дыбу...

(Иван Жданов)

Несколько лет назад я начал знакомиться с искусством Валерия Афанасьева,пианиста, писателя, мыслителя и коллекционера. Русского, но прекрасно освоившегосяна французской земле и в английском языке. То, что для меня, как и для большинства,он остаётся прежде всего пианистом, вполне естественно. Замечательно другое,благодаря чему он никак не может считаться только пианистом, одним излегиона исполнителей всюду звучащих фортепианных сочинений всем известных авторов.

Уже его великий учитель, Эмиль Гилельс, и на концертах , и в студийных записяхиногда демонстрировал весьма необычный подход к исполняемой музыке. Признанныйпремьер советского пианизма забывал о своей колоссальной виртуозности, преодолевающейлюбые препятствия воле, о подобном вечному двигателю темпераменте и озадачивалдаже самых преданных поклонников и самых восприимчивых слушателей тем, что словнобы впадал за роялем в некий транс, с величайшим вниманием и любовью исследуякаждый голос и аккорд, каждую ноту озвучиваемого текста. Это могла быть музыкане только Дебюсси или позднего Брамса, но даже Моцарта, Бетховена и Шопена,где обычно в полной мере проявлялась его динамичная натура.

Именно этот стиль исполнения унаследовал Валерий Афанасьев. Вместе со страннымии озадачивающими интерпретациями он публикует краткие сочинения, кое в чём объясняющиеего трактовку, но также способные ещё больше смутить оригинальностью взглядана предмет. Скажем, к собственной записи "Крейслерианы", решительно преодолевающейбогатейшую романтическую традицию исполнения этого шумановского шедевра, онприложил восемь своих новелл - по числу её пьес - восемь бесед поэта с психоаналитиком...И то, и другое сбивает с толку. Но когда я попытался прояснить для себя собственноеотношение к такой революции вкуса, то обнаружил, что очень многое в художественныхинтенциях пианиста мне живо напоминает нечто давно знакомое и любимое. А именно,поэзию Ивана Жданова, вероятно, самого сложного, бескомпромиссного, захватывающегои глубокого поэта конца уходящего века.

Соломенную кладку полусвета

с морозным утром связывает тихо

снег, сохранивший пристальность воды...

Пристальность - вообще ключевое слово поэта Ивана Жданова и главное качествопианиста Валерия Афанасьева. О последнем лучше всяких слов говорит тот факт,что первая часть сонаты-фантазии Шуберта ор.78 в его исполнении оказываетсяровно вдвое длиннее по времени, чем в записи корифея середины века ВальтераГизекинга.

Мощным оптическим инструментом эта пристальность подводит точку зрения художникак самой сущности вещей. Поэтому в их работах остаётся не так много места дляобычных человеческих чувств и общепонятных мыслей. Да и вообще-то чтение стихови посещение классических концертов - дело далеко не для всех (об этом позже).Но стихи Жданова и концерты Афанасьева обращены уж и вовсе к немногим.

Некогда такое искусство назвали элитарным. Или салонным, вкладывая в этислова осудительный оттенок: мол, есть настоящее, демократическое искусство,адресованное широким массам и достойное их, а есть и салонное, доступное лишьузкому кругу знатоков со сверх меры изощрённым вкусом и потому-де не вполнедостойное.

Сохранить ли наименование-насмешку "салонное искусство" (и заодно оставитьза демократическим искусством наименование "площадного", что тоже не звучиткак комплимент) или заменить на более лестное определение "элитарное", не сутьважно. Гораздо важнее другое: чем ближе был конец ХХ века, тем больше именнооно, салонно/элитарное, становилось чуть ли не единственной формой существованиятрадиционного (кто-то будет настаивать: всего лишь академического) искусствавообще. И, освобождённое от необходимости потакать вкусам широкой публики изавоёвывать её внимание, искусство это может сосредоточиться на том, для чегооно предназначено: исследованием человеческого сознания иными, чем у науки,средствами. По существу, именно этим занимаются поэт и пианист, достигая поройпоразительных результатов.

Например, уже не у рояля, а в роли афориста-искусствоведа, Афанасьев в предпосланномк упомянутой записи Шуберта эссе пишет: "Некоторые люди ценят ужас белизны идаже наслаждаются им. (В этом отношении ничто не сможет соперничать или сравнитьсяс "Белым на белом" Малевича, которое налагает геометрическую белизну на белуюбесконечность - ужас Времени, проступающий сквозь ужас Вечности. Средствамиживописи, по крайней мере, это полотно очерчивает границы того, что человеческоесущество может вынести психологически)".

А ведь "Белое на белом", белый квадрат на белом фоне, различающиеся оттенкомцвета - это похлеще, чем оба знаменитых квадрата: "Красный" и "Чёрный"! Гдеграницы того, что человеческое существо способно вынести? Готовы вы в паломничествок этим границам? Дочитали до конца безумную "Повесть о приключениях Артура ГордонаПима" того "безумного Эдгара", на которого ссылается Афанасьев в разговоре онашем "наивном" и "невинно звучащем" Шуберте?

И всё-таки у обоих чувствуешь не столько тягу к границам, сколько мощныйцентростремительный импульс - погружение к центру собственного существа, раскрывающегосяблагодаря инструментам искусства. Афанасьевские эссе, пусть они в значительноймере состоят из цитат и ссылок, пусть они изобилуют реминесценциями, как и стихиЖданова, всё же стоят особняком и на диво независимы от весьма и весьма захламленногокультурного пространства. Их границы преподносят впечатляющий комментарий-контрпримерк известному тезису М.М. Бахтина, как всегда, отличающемуся и остроумием, иглубиной:

"Проблема той или иной культурной области в её целом...может быть понятакак проблема границ этой области. Та или иная...творческая точка зрения становитсяубедительно нужной и необходимой лишь в соотнесении с другими творческими точкамизрения: лишь там, где на их границах рождается существенная нужда в ней, в еётворческом своеобразии, находит она своё прочное обоснование и оправдание; изнутриже её самой, вне её причастности единству культуры, она только голо-фактична...Недолжно, однако, представлять себе область культуры как некое пространственноецелое, имеющее границы, но имеющее и внутреннюю территорию. Внутренней территорииу культурной области нет: она вся расположена на границах, границы проходятповсюду, через каждый момент её... Каждый культурный акт существенно живёт награницах: в этом его серьёзность и значительность; отвлечённый от границ, онтеряет почву, становится пустым, заносчивым, вырождается и умирает."

Впервые столкнувшись с этим категоричным утверждением, я должен был как-тоинтерпретировать его для себя. Что означает по отношению к искусству его пограничнаясущность?

Либо речь идёт о том, чтобы выдержать свою исследовательскую функцию, своимисредствами прояснить и зафиксировать некий - уже не граничный, но предельный- по досягаемости человеческий опыт. Это соответствовало бы тому, о чём говорилосьвыше.

Либо же имеется в виду что-то совершенно иное. И искусству предлагается рольграницы-обрамления для всего человеческого деятельностного поля или каких-тоего фрагментов. Бахтин не оговаривает никаких альтернатив; возможно, он имеетв виду и то, и другое, и нечто третье, даже не приходящее мне в голову.

Что касается первого толкования, то здесь акт искусства настолько тесно смыкаетсяс бытийным актом, что различать их становится почти неправомерно. Чтобы выразитьэкстремальную ситуацию в искусстве, надо прежде себя в неё поставить. И этовполне соответствует концепции элитарного искусства. Правда, при этом "творческаяточка зрения" естественно становится единичной, труднодоступной в своей пристальнойсосредоточенности, атомарной - ибо на периферии такого зрения внимание простоне удерживается. Зато вместо "голо-фактичности" она становится голографичной.Однако, это не совсем та "монада, отражающая в себе всё и отражаемая во всём",о которой пишет Бахтин чуть позже, ибо в его понимании "художественный акт...живёти движется не в пустоте, а в напряжённой ценностной атмосфере ответственноговзаимоопределения" (выделенные в последней цитате слова как раз и не вписываютсяв концепцию элитарного: для последнего творческий акт, также осуществляемыйотнюдь не в пустоте, безусловно отрешён от взаимоопределения, а об ответственностиможно говорить лишь в связи с самоопределением - решающим ценностнымфактором).

Другой возможности для искусства - быть обрамлением человеческой жизнедеятельности- посвящена знаменитая книга Бахтина "Творчество Франсуа Рабле и народная культурасредневековья и Ренессанса". Народная культура по своему существу в формах искусстваоказывается развлекательной: отдушиной в нелёгком каждодневном труде. Её смеховыекарнавальные формы описаны Бахтиным столь точно, ёмко, скрупулёзно и объективно,что пожалуй, только привязка к средневековью спасла эту книгу от сожжения дажево времена хрущёвской оттепели, когда состоялась её первая публикация.

Несколько цитат. Об исключительности Рабле по отношению к "большой", "традиционной"литературе: "Если Рабле кажется таким одиноким и ни на кого не похожим средипредставителей "большой литературы" последних четырёх веков истории, то на фонеправильно раскрытого народного творчества, напротив,- скорее эти четыре векалитературного развития могут показаться чем-то специфическим и ни на что непохожим, а образы Рабле окажутся у себя дома в тысячелетиях развития народнойкультуры."

Далее, целая глава книги Бахтина рассматривает "образы материально-телесногониза в романе Рабле". Что понимается под материально-телесным низом, догадатьсянетрудно. Здесь учёный рассказывает читателю "такую правду, что хуже всякойлжи":

"Направление в низ присуще и всем формам народно-праздничного веселья и гротескногореализма. В низ, наизнанку, наоборот, шиворот-навыворот - таково движение, проникающеевсе эти формы. Все они сбрасывают в низ, переворачивают, ставят на голову, переносятверх на место низа, зад на место переда, как в прямом пространственном, таки в метафорическом смысле... Тело кувыркается. Тело ходит колесом."

Далее исследователь показывает на примерах "обширный круг мотивов, связанныхс замещением лица задом и верха низом. Зад - это "обратное лицо" или "лицо наизнанку".Мировая литература и языки очень богаты разнообразнейшими вариациями этого замещениялица задом и верха низом." Пожалуй, это высшая (или низшая) точка всей народнойсмеховой культуры, как в её карнавальных формах, так и вообще. А если забытьо том, что книга Бахтина по предмету исследования строго выдерживает четырёхвековуюдистанцию от современности, то многие её пассажи немедленно всплывают в памятипри включении ряда популярных программ телевидения. Разве не вполне карнавальнопение, сопровождаемое танцевальной демонстрацией собственного тела исполнителякак предмета искусства, включая и его "материально-телесный низ" - чем на эстраденыне занимаются и мужчины, и женщины. Сам я, впрочем, осуждать этого не собираюсьи никому не советую. Как вполне убедительно показал Бахтин, это нормально изакономерно для карнавального, площадного или, попросту, народного смеховогоискусства.

Если сосредоточиться на литературе и, в частности, поэзии, то и здесь однонаблюдение Бахтина позволяет объяснить главную тенденцию предпоследнего десятилетия(а в последнем десятилетии никаких новых тенденций в поэзии не просматривалось,поскольку... не просматривалось и самой поэзии - всё оказалось покрыто густымтуманом в связи с отсутствием изданий современной поэзии сколь-нибудь значительнымитиражами). Итак, в той же книге Бахтин рассматривает три формы комического,определяемые как шутовство, бурлеск и гротеск. "Во втором случае (бурлеск) удовольствиепорождается самим унижением высокого. Всё высокое неизбежно утомляет. Устаёшьсмотреть вверх, и хочется опустить глаза книзу. Чем сильнее и длительнее былогосподство высокого, тем сильнее и удовольствие от его развенчания и снижения.Отсюда громадный успех пародий и травестий, когда они своевременны, то естькогда высокое успело уже утомить читателей."

Кто в из поэтов в 80-е годы был самым "всенародно любимым", самым желаннымна страницах газет и журналов, у микрофонов радио и телевидения, и, в силу этого,самым влиятельным? У меня нет ни малейшего сомнения, что это был, собственноговоря, уже не-поэт, точнее, поэт-пародист Александр Иванов. Его колоссальнаяпопулярность была обусловлена всей предшествовавшей "эпохой партобратии". Акак иначе назвать полувековое засилье поэтической и прочей пропаганды "положительногообщественного идеала", заданного полностью извне сферы искусства и с неизбежностьюпринявшего ханжеский характер? Альтернатива для художника была проста донельзя.Либо становиться "неофициальным" (по определению всё того же Бахтина) и выходитьв свет единичными экземплярами, сохраняя хотя бы относительную свободу творчества(со стукачами приходилось считаться всегда). Либо же быть полностью официальными лежать на прилавках стотысячными тиражами. Быть казённым и пользоваться всемиблагами, положенными борцу за общественные идеалы - и, естественно, расплачиватьсяза это отсутствием искренности, художественного содержания и, с неизбежностью,качеством формы.

К форме-то и "цеплялся" Александр Иванов, ловя так называемых "профессионалов"на разного рода передержках, несуразностях, явном и скрытом плагиате, безвкусицеи, зачастую, элементарной безграмотности. В своих пародиях, часто откровенноглумливых, он высмеивал эту лживую возвышенность, эту ханжескую серьёзность,эту бесстыжую ангажированность советских поэтов - членов союза писателей. Аудиторияликовала! Ведь ей не давали выбора, она вынуждена была перелопачивать десяткистраниц кое-как зарифмованных агиток, чтобы обнаружить ненароком прокравшеесястихотворение, не лишённое некоторого лиризма... А тут при ней публично торжествовала- если не добродетель, то хотя бы эзопова форма справедливости! К слову сказать,и само понятие профессионализма в советском искусстве оказалось скомпрометированным,поскольку, не предлагая никаких гарантий качества, литературный профессионализмозначал лишь возможность с одобрения партбюро получать деньги за свой несомненный,что ни говори, труд.

Так нежданно-негаданно А. Иванов оказался властителем дум! "Его пример другимнаука; но, боже мой, какая скука" стала уделом последовавших этому примеру!Несколько одарённых поэтов и подвизавшихся в КВН-ах хохмачей-куплетистов (разницамежду первыми и вторыми быстро сгладилась) взялись писать сатиры на сам строй:жизни, мысли, стиля и языка "эпохи застолья" по образу и подобию ивановскихпародий, и даже снискали значительную популярность. Было если не весело, тохотя бы не так тошно; а горе-теоретики вроде Д.А. Пригова или В. Курицына доказывалиещё менее сведущим, что глумливый тон и был единственно возможным поэтическимтоном того времени, закономерно обусловленным всем предшествовавшим развитиемсоветской литературы как части мировой... Даже Сергей Соловьёв, поэт огромногодара и глубины, иногда по видимости мимикрировал под постмодерн.

За несколько лет, прошедших после снятия партийного контроля, в поэзии быстропоследовали друг за другом несколько смеховых направлений - иронического, саркастического,сардонического толка: разнообразные версии постмодернизма, концептуализм, куртуазныйманьеризм и т.п. Сам же я писал:

Сборники новых стихов неотличимы

стали от сборников старых - но анекдотов...

И без особого злорадства можно констатировать, что эти автопародисты скоронабили оскомину и площади, и салону, а интерес ко вновь появляющимся удовлетворёндо их зарождения.

Не стану отрицать, была в этом и радость - радость освобождения от лицемерияи фальши. Но ведь подобное лечили подобным! И после всех "Фестивалей современногоискусства", "Праздников" или "Дней поэзии", мелкотравчатость карнавала пародиии его полная, паразитическая зависимость от предмета пародии стали видны всем,включая Курицына. На здоровом организме паразитировать трудно, а на тяжело больном- запросто. Но только пока он жив.

Агония? Читатель Бахтина был предуведомлен и о ней.

"Для фамильярно-площадной речи характерно довольно частое употребление ругательств,то есть бранных слов и целых выражений, иногда довольно длинных и сложных...О ругательствах можно говорить как об особом речевом жанре фамильярно-площаднойречи..." В древних смеховых культах "ругательства-срамословия были амбивалентными:снижая и умерщвляя, они одновременно возрождали и обновляли... В условиях карнавалаони подверглись существенному переосмыслению: полностью утратили свой магическийи вообще практический характер, приобрели самоцельность, универсальность и глубину.В таком преображённом виде ругательства внесли свою лепту в создание вольнойкарнавальной атмосферы и второго, смехового, аспекта мира."

Но нам оказалось уже не до смеха и не до карнавала по очень простым причинам.Слишком возросло общественное неблагополучие. Смеяться ныне означаетлгать - и даже в большей мере, чем прежде было художественно выражать чувство"законной гордости и глубокого удовлетворения".

Нужно ли добавлять, какой оказалась следующая фаза?

Мёртвая тишина. Ибо крайняя поляризация создающейся сегодня литературы оставилосовершенно пустым её место в традиционном культурном поле.

Минута молчания может затянуться на долгие годы. Ведь возникшая вдобавокпустота между всей и всяческой современной поэзией и читателем может принятьхарактер окончательного. Столько лет мы испытывали читательское терпение и доброжелательность,сначала бесконечными официальными славословиями в адрес того, к чему он испытывалестественное человеческое отчуждение, затем - неофициальными срамословиями поповоду того, к чему он испытывает естественное человеческое отвращение! За чточитатель станет кормить нас хлебом, поить молоком, обеспечивать крышей над головой,чем мы ему за это заплатим? Как мы можем вернуть себе его доверие, почему онвообще должен давать нам такую возможность? Официальный советский писатель былнаёмной прислугой партии и государства - они и оплачивали его агитпроп. А теперьписатель должен быть оценен читателем непосредственно - но читатель не ценитего...

Вероятно, в закончившемся столь печально для современной поэзии времени быловсё же и немало ценного. Стоит только вспомнить, что в двух самых магических(какой бы смысл в это ни вкладывался) произведениях середины века - "Мастереи Маргарите" и "Поэме без героя" - живут и дышат эманации Prince Carnavale,Чёрного Принца-Карнавала начала века - или рубежа веков, если принять ахматовский"не календарный - настоящий Двадцатый Век"...

И потому для элитарного искусства сегодняшнее затишье - выдающийся шанс.Никакого вознаграждения: ни денег, ни славы, ни благодарности, ни даже внимания- кроме самого художественного творения! (Присуждение Ивану Жданову премии Аполлона- правда, Григорьева - исключение, которое не следует считать ориентиром. Ориентиромследует считать пять десятилетий его безрыбной жизни.) Никаких соблазнов, никакихискусов, кроме искусства. Что ещё нужно одинокому гению, для того чтобы высказатьсяс предельной полнотой и совершенством?

А остальное?

Пауза это, минута молчания или нечто большее, но сегодня искусство не интересуетне только широкого зрителя (он охладел даже к специфическим суррогатам, которыекогда-то прозвали "ширпотребом", а позже заклеймили "попсой"), но и просто нормальногочеловека. "Не станет нормальный человек писать стихи" - утверждал некогда Кушнер.Но сегодня он не станет их даже читать - ни Пушкина, ни Кушнера, ни Ахматову,ни Ахмадулину (конечно, если этот нормальный человек - не учитель литературыили студент-гуманитарий в ночь накануне экзамена).

Но как же так? Ведь на рубеже 80 и 90-х, когда наш отложенный спрос на неказённую,честную и прекрасную литературу встретился с лавиной её открытий и переизданий,все мы запоем читали прозу, а стихи даже цитировали наизусть! Мы несколько летжили с этим! И даже жили этим, позволяя ему оттеснять нашу собственную жизнь!Весь интерес как-то постепенно сошёл на нет, а мы этого даже не заметили и совершенноне ощущаем образовавшейся пустоты...

Однако, пустоты не образовалось.

The show must go on!

Сегодня самая читающая в мире страна стала самой глазеющей.

Знаменитейший пассаж из предсмертного Василия Розанова, La Divina Commedia:

"С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою Историею железный занавес:

- Представление окончилось.

Публика встала.

- Пора одевать шубы и возвращаться домой.

Оглянулись.

Но ни шуб, ни домов не оказалось."

Что оставалось? Повернулись к сцене. И оказалось, представление продолжается!

Притерпевшиеся к отсутствию шуб и домов бросаются к телевизорам, чтобы непропустить политических шоу Доренко или кого-нибудь другого... Каждый зрительзнает, что ни единому их слову верить нельзя, и не потому, что упомянутый Доренкои др. говорят ложь, только ложь и ничего, кроме лжи - нет, им случается говоритьи правду - правду дозволенную, в которой не найти ни единого слова, задевающегоинтересы хозяев телеканала или идущего на пользу конкурентам. И правда эта укаждого политшоумена своя.

Какая острота сюжетов, сколько ненадуманного напряжения!

Драмы? Да что там драмы - трагедии для состояний и честолюбий!

Детективы? Да ещё какие! Расследования с непредсказуемым результатом!

Спорт? Конечно! Поди угадай, кто на момент гонга не окажется в нокауте!

И если бы эти г.г. олигархи, авторитеты, суперзвёзды и пр. упражнялись другна друге, враг на враге и расправлялись с себе подобными!

- Не угодно ли посмотреть, как ржавеет под дождём ещё не доворованное изтого, чему ваши отцы отдали всю свою полунищую жизнь?

- Или вы предпочитаете посмотреть на тех, кто убивает ваших сыновей в Чечне?

- А может, вам будет ещё интереснее репортаж, как вместо больниц для васна те же деньги возводятся палаты для избранного вами магната-делегата?

Попробуй, оторвись тут от телевизора! Разве это можно сравнить с какой-нибудьнеудобочитаемой книжкой? (Детективчик ещё бы куда ни шло...) Это - или выставка,на которую ещё доехать надо, да и за вход заплатить? (А боевичок или пару клиповпо телевизору - почему не посмотреть...).

Но есть и ещё один, более могущественный фактор. То, что мы видим на экране,связано с нашей жизнью, взято из нашей жизни! Может, мы потеряем последнее,а может, нам вернут хоть шубный лоскут (про дом лучше не поминать!) И от этогооно притягательнее вдвойне: не простое, а интерактивное шоу - ведь время отвремени мы го-ло-су-ем!

Не до искусства массам, ни широким, ни узким. Искусство, и не только элитарное,создаётся то ли подвижниками, то ли маньяками (будущее покажет) для таких жеподвижников-маньяков - для тех, кому без него просто нет жизни.

Может ли быть иначе? Я убеждён, что при сегодняшней ситуации: в стране, накаждой улице, в каждой душе, - при такой конкуренции: активных и интерактивныхжанров - иначе не бывает.

Мы смотрели телевизор и потому не увидели многого.

Не увидели за Есениным плеяду новокрестьянских поэтов: реабилитированныхКлюева, Клычкова, Павла Васильева и других - такого златоцвета родной речи,что и сравнить особенно не с чем...

Не увидели, что у многих "комсомольских" поэтов (Асеева, Антокольского, Кирсанова,Сельвинского...) есть ещё и множество неоцененных или доселе не публиковавшихсястихов изумительной свежести и обаяния.

Что "Середина века" Луговского прекрасна, как прежде. Что пастернаковский"Девятьсот пятый год" стоит знать наизусть лично для себя, а не для чтения сосцены по революционым праздникам.

Не увидели и самого главного.

- То есть как: не увидели? В журналах, альманахах и т.п. пропечатали? Конференциипровели? С амвонов к осторожности призвали? Да ведь и собрание сочинений издали- правда, тираж упал с семидесяти пяти тысяч у первого тома до пяти тысяч упоследнего!

Всё так. И тем не менее главное событие культурной истории России осталосьне то что не оцененным по достоинству - практически незамеченным. Я говорю оботкрытии Даниила Андреева. Подчеркну: не об откровении, об этом говорить сейчасне время и не место. Хотя именно подвижническими усилиями вдовы поэта Аллы Александровныи нескольких ближних, да благодаря редкому стечению обстоятельств в первые годыперестройки купол, увенчавший всё грандиозное здание русской литературы, отныненавсегда открыт взглядам любого понимающего её язык...

Что позволяет мне декларировать подобные, мягко говоря, отнюдь не общепринятыевещи? Весьма простая система аргументов, никаких икс-факторов в себе не содержащая.Это даже не кредо. Судите сами.

Быстрое и бурное развитие русской культуры вообще и литературы как её самойобщезначимой составляющей, в частности, с поразительным постоянством оскальзывалосьна ближних и дальних подступах к явлениям завершительным. Гибель во цвете летв огне и на виселицах, на дуэлях и от странных болезней была правилом, почтине знавшим исключений. Достоевский? Приступ незадолго до начала главногоромана. Толстой? Непостижимый отход от цветущего творчества в пустыню поучений."Арго" русского символизма в целом и всё, что вслед за ним поднимало паруса?Дуплет революций и красного террора, продолженного сталинским...

Конечно, русская советская литература - законная право- и престолонаследницасобственно русской литературы. И всё же она - иная, совсем иная...

Мыслимо ли, чтобы силовые линии духа, устремлённые вперёд, неизменно вперёд,остались без достойного завершения? Без всем известного и доступного - вполне.Но тайное становится явным.

Между временными рамками русского и сущностными рамками советского периодоввозникает таимая и таинственная личность. Биография до предела неофициальна(в смысле Бахтина - и Булгакова). А творческие возможности - экстраординарныпо всем показателям. Скажем о том, что сразу бросается в глаза.

Интенсивность. Написание стихов и прозы небывалого количества и качестваза неправдоподобно малое время.

Всеобъемлющая цельность. Все, все без исключения вершины русской литературывошли в его высокогорный хребет и соединились в нём: древнее узорочье "Слова...",огонь Аввакума, державинская ода и плеснувшая в Жуковском германская лироэпическаяструя... Жанровое всемогущество Пушкина, лермонтовский "Демон"... Предварениеметаисторического видения у Ал. Конст. Толстого и сверхчувствительностьк природному у Тургенева. Чтение душ Достоевским и человеческого бытия - ЛьвомТолстым. Наконец, "всемирность" Бальмонта и "безмерность" Цветаевой (её Андреевне мог знать фактически, но интегрировать он смог и её опыт!)- а перечислять можно было бы ещё и ещё, ничуть не передерживая, ничего не притягиваяза волосы...

Художественное совершенство. Просто оторопь берёт. По сложнейшим строфоритмическимсхемам течёт живая поэтическая речь (а строфика, ритмика и рифмовка, утративдаже условную самостоятельность, сплавлены в невообразимой дотоле амальгаме,которая и после того едва ли кому по силам). Все прежние представления о виртуозностистиха, русского и не только, оказались далеко и разом превзойдёнными. А "РозаМира" - это такая проза, что хочется страницами знать и читать её наизусть!

Содержание. Написанное Андреевым с невообразимой последовательностью осуществляетстремление исконно русской литературы к преображению в философию и мифологию,в учение и спасение, в мистерию и то, что уже не искусство, но хлеб наш насущный...

Разумеется, всё это очевидно не только мне. Так в чём же дело? Почему такбыстро удовлетворился интерес к Даниилу Андрееву?

Мне кажется, мы просто не потянули. Для осознания личности и творчества такогомасштаба читающему человечеству нужно соответствующее время. Да и от отдельногочитателя, как бы восприимчив он ни был, этот выход в "открытый космос" требуетпредельного напряжения, к тому же при возвращении в обыденное сознание все достиженияпридётсяоставить на пороге... Они не умещаются в освоенных нами рамках. Поверьте, яи на свой счёт не заблуждаюсь. Я тоже взял у пророка Даниила столько, сколькосмог поднять...

Вырождение и бесславная кончина советской литературы были просто видимостью,прикрывавшей гораздо более важную и значительную вещь: завершение и конец литературырусской. Поэты и прозаики, писавшие по-русски после него, даже не подозреваяо нём, проникались необъяснимой обделённостью. Внешне это объяснялось тем, чтов любой момент каждого могла поразить молния с партийного Олимпа, можно былои просто попасться под горячую руку какому-нибудь замсекретаря обкома по деламкультуры. Подняться после такого на ноги уже мало кому давали... Но не это главное.Главное ощущалось, но не могло быть указано. Главное было скрыто до времени- но оно было сделано. Об этом знали поэзия и проза, а писатели знали толькото, что доделывают необязательные вещи, и чувствовали свою непричастность кчему-то гораздо более важному. Почему, в чём загвоздка? Они не понимали. Онимучились, как казалось, от обидной неполноценности по отношению к прошлому.К какому прошлому, к кому именно в прошлом? Невпопад и некстати назывались разныеимена и мотивы - и неубедительность эта ещё больше усугубляла обиду и смущение.Вспомните хотя бы, как у Булгакова советский поэт Рюхин обращается к памятникуПушкину, а ведь это было до Даниила!

Даже не будь у нас смены партийно-бюрократической диктатуры экономическойкатастрофой, кризис со всей жестокостью постиг бы литературу и вместе с нейкультуру в целом. Русская литература была завершена. В ней могли возникать явления,входящие в тебя с первого прочтения навсегда. Виктор Астафьев, Валентин Распутин,Чингиз Айтматов могли писать изумительную прозу. Арсений Тарковский, Юрий Кузнецов,Василий Казанцев могли создавать великие стихи. Иван Жданов мог высказать последнееоткровение русской поэзии:

То, что снаружи крест, то изнутри окно...

Но в принципе это уже ничего не меняло. Та литература отдалялась всё больше,новую же надо было создавать. А мы должны были понять, что нам не на что обижаться.Грандиозность переходной эпохи ещё станет нашим "пропуском в бессмертие". Ипроцессы карнавализации (я представляю, на что похоже это слово при беглом прочтении)были неизбежны, чтобы покончить с муками и радостями подавляющей зависимостиот прошлого. Они дали свой ответ на вопрос всё того же Александра Кушнера:

Жизнь кончилась, а смерть ещё не знает

Об этом. Паузу на что употребим?

На строки горькие, в которых западает

Смысл, словно клавиши, - не уследить за ним...

Смысл западал, но вместо горечи преобладала капустниковская кислеца. Ну,так что ж? Бахтин, вы помните, писал о возрождении и обновлении, одновременныхсо снижением и умерщвлением. Чего ждать нам?

Ex Oriente Lux...

Со всех уроков ХХ века мы уходим с огромным домашним заданием. Уходим в совершеннодругую жизнь, уходим совершенно другими людьми. Возможно, это для культуры клучшему, что наше время оказалось не только номинальным концом века и тысячелетия,но и концом русского образа жизни, да ещё по двум совместившимся причинам. Онопросто возрастом пресекало жизнь последних уцелевших из русских - тех "классическирусских", которых сформировала дореволюционная жизнь, да так, что никакие Сталини Берия, Гитлер и Черчилль не смогли ни переделать их, ни уничтожить физически.Казалось бы, мы могли воспринять от этих российских могикан какие-то черты ихдушевного строя и житейского уклада. Но тут подоспели экономические реформыГайдара-внука, покончившие с российской советской жизнью с той же беспощадностью,с какой Гайдар-дед вёл карательные походы против досоветской русской жизни...И не попадутся вам на улицах Тургенева или Достоевского их герои - разве чтона мгновение мелькнёт какая-нибудь памятная черта... Всё слишком изменилась.Но если вчера шёл дождь со снегом, то сегодня уже просто мокрый снег...

И всё же конец русской жизни и литературы отнюдь не тождествен её смерти.Вернёмся опять к тому роковому рубежу, вспомним ещё раз розановский "Апокалипсис- Приказ № 1":

"Никакого сомнения, что Россию убила литература. Из слагающих "разложителей"России ни одного нет нелитературного происхождения. Трудно представить себе...И, однако, - так."

Уж мы-то могли бы порассказать Василь Васильичу, как выпущенная из подпольянеофициальная русская литература доразложила и добила Советскую Россию! Намне только не трудно представить себе - мы легко можем понять, почему это так.Единственное, чего мне уяснить никак не удаётся, это того, как он сам, столькораз едко и метко возвращавшийся к уничтожающему анализу жизненных устоев христианства,не понимал, что и русская литература иначе не могла. Она могла быть полностьюсветской и по форме, и по содержанию - но она была проникнута христианской этикой,она была неизменно эсхатологической. Погибель на земле и спасение на небесах!И как в ней с её этическим максимализмом могло не

"слагаться пренебрежение к офицеру, как к дураку, фанфарону, трусу, во всехотношениях к - ничтожеству и отчасти к вору"?

Неужто она пощадила бы дурака, труса и вора ради чести его мундира? Пощадилабы того, кто везде носил при себе шашку, дабы в случае оскорбления со стороныштатского пустить её в ход (читай Куприна)?! Ко власть предержащим она предъявлялате же требования христианской этики - спасение на небесах без этого было немыслимо!

Но Розанов пишет: "По содержанию литература русская есть такая мерзость,-такая мерзость бесстыдства и наглости,- как ни единая литература." Боже мой,как же так? Да ведь всё наоборот: есть ли ещё хоть одна литература, столь жесовестливая и застенчивая, что по форме, то и по содержанию?

А Розанов продолжает: "В большом Царстве, с большою силою, при народе трудолюбивом,смышлёном, покорном,- что она сделала? Она не выучила и не внушила выучить -чтобы этот народ хотя научили гвоздь выковать, серп исполнить, косу для косьбысделать..." Да ведь она учила одному - главному: душу сберечь! А уж что выходитиз литературы охранительной, из литературы, поучающей жить и работать во благочеловека да во имя человека, что вышло из официальной советской литературы,до неправдоподобия точно последовавшей его наставлениям, мы бы Василь Васильичупорассказали!

Однако же, он увидел главное. "Церковь разбилась ещё ужаснее, чем царство...Всю жизнь крестились, богомолились: вдруг смерть - и мы сбросили крест... Переходв социализм и, значит, в полный атеизм совершился у мужиков, у солдат до тоголегко, точно "в баню сходили и окатились новой водой"." Церковь в сегодняшнейРоссии имеет многообразные перспективы, но как восстановить христианство? "Еслисоль станет пресной, чем её сделать солёной?" (Мф.5:13).

Литература, учащая сберечь душу и обрести спасение на небесах - русская литератураостаётся в прошлом, в пелене дождя. Сегодня идёт мокрый снег.

А кроме всего прочего, начавшийся год - один из последних в астрологическойэпохе Рыб; как будто бы в 2004-м году ей на смену должна придти эпоха Водолея.Я не знаю, что в точности это значит, но я читал у М. Айванхова: "Юпитер - планетащедрости и благосклонности - доминирует в Рыбах, являющихся знаком коллективнойжизни и жертвенности. Дева и Рыбы - вот ось Христа. Именно под влиянием этихдвух созвездий в христианскую эпоху религия пыталась развить в человеческихдушах два качества Девы и Рыб: чистоту и любовь к ближнему... Эпоха Водолей-Левбудет эпохой любви, мудрости и в какой-то мере истины." Вы могли читать что-топодобное у кого-то другого. Не это важно. Я начал с того, что всё, происходящеев умах, находит в культуре своё отражение. Найдёт отражение и это астрологическоепредставление.

Ведь уходящий век наряду со множеством сенсаций дал и осуществил и несколькотихих революций. Как, например, в востоковедении. По сравнению с началом ХХвека нынешняя индологическая или синологическая литература совершила грандиозныйрывок вперёд - как по количеству, так и по качеству исследований и переводов.Последнее означает ещё и то, что сегодня мы не пытаемся передать Свет с Востокакрасками нашего Заката, но пытаемся воспринять иное сознание с помощью его собственныхсредств. По существу, это начал ещё К.Г. Юнг, который всё дальше уходил от западногопсихоанализа в сторону оригинальных восточных психотехник. Восток же сделалшаг навстречу не только западным технологиям; несколько крупнейших тамошнихавторитетов - духовных учителей, учёных и медиков - изложили свои воззренияи наставления непосредственно по-английски, а многие пошли и на создание организационныхструктур в странах Запада. Содержало ли это некоторый элемент профанации? Возможно.Но элемент истины - несомненно.

И это тоже не может не повлиять на нашу культуру и, в первую очередь, литературу.О чём так горько сетовал Розанов? Что русская литература не научила смышлёныйи трудолюбивый народ ничему практическому? Не знаю, как на счёт гвоздя, серпаи косы - но об упоминающихся у Розанова чуть дальше аптеке и фармакологии -и именно на дому - литературы ныне с избытком.

Но это мало соотносимо с "большой" литературой. А вот значительный и стойкийуспех романов-сериалов К. Кастанеды и Лобсанга Рампы, равно как и менее заметныеявления того же рода, проявляют тенденцию, которая угадывалась на прошлом рубежевеков, но полностью ушла в тень в середине века. У значительной части читателейнаибольший интерес вызывают не околореалистические книги, описывающие нечтодопустимое в рамках нашей обычной жизни и никак принципиально не расширяющиенашего опыта и сознания - книги, скажем так, консервативные. Напротив, интересвызывают книги, выражающие изменённое сознание и паранормальный опыт - книги,скажем, продвигающие или развивающие. Это не учебно-инструктивная литература,отнюдь. И тем не менее, она немыслима без некого вызова, апелляции к читателю:рискнуть проделать нечто подобное самому. Вместо чисто умственного соотнесениясебя с героями по принципу отождествления или противопоставления - сопереживания- непосредственно пережить на собственной шкуре (извините) их опыт.

Литература провоцирующая? Да, на более или менее серьёзную игру.

И тут мы подходим к самому любопытному. Ведь игровая и учебная области теперьпрочно связаны с компьютерами. И во всё большей степени книги читаются как файлы.Нет ли возможности слияния "большой" литературы и компьютерной игры?

- Сравнил тоже! - скажете вы.

Но я буду настаивать. Некогда в попытке определить литературный стиль Борхесая набрёл на словосочетание "гипотетический реализм". Развитие многих его рассказов,по материалу исторических, основывается на неком допущении. Он не реконструируеттого, что могло быть "на самом деле" - то есть в рамках тех же возможностей,что обуславливают и нашу жизнь. Он вводит некое "правило игры", и с ним-то блестящезаканчивает партию. В то время как писатели-фантасты, используя точно тот жеприём по отношению к будущему или совсем уж далёкому прошлому, подобного эффектане достигали: их игровое поле слишком непохоже на наше.

Далее. Подхватывая некоторые игровые инициативы романтической прозы, АйрисМёрдок в "Чёрном принце" и, ещё откровеннее, Джон Фаулз в "Женщине французскоголейтенанта" предлагают читателю на выбор несколько версий финала. Снижает лиэто серьёзность книги в целом? Нет, ибо отсутствие "кристаллической" развязкис лихвой компенсируется значительной активизацией читательского сознания - донекоторой степени, его соавторством.

Разве не это было принципиальным требованием самой высокой, "элитарной" эстетики- эстетики символизма? Для пассивного сознания те стихи почти бессмысленны.Помните сто рублей серебром, предлагавшиеся неким купцом через газету за разъяснениеблоковского стиха?

Третьего дня Борхес предлагал в "Анализе творчества Герберта Куэйна"попятноедвижение сюжета. Позавчера Кортасар писал "Игру в классики", где маршрут движенияпо главам выбирался читателем как в детской игре. Вчера Павич создавал роман-кроссворд,главы которого можно было читать по горизонтали или по вертикали. А сегодняне редкость романы-игры, при чтении которых каждая следующая глава определяетсяв зависимости от того, какой выбор читатель совершает за героя в конце предыдущей.

Тем временем возник и другой тип "виртуального" романа. Лазарчук и С° вполнереалистично описывают сегодняшний день Николая Гумилёва, не расстрелянного ЧК,а выкупленного масонами. Или сегодняшний мир - при условии неполной гитлеровскойпобеды во Второй мировой...

Представляете, что может принести творческая компьютерная реализация идей,продолжающих и развивающих эти?

Мы сможем придти к такой компьютерной гиперлитературе, к такой фильмографии,где читатель-зритель-пользователь или даже интернет-группы таковых будут самисоздавать свои неповторимые версии книг гораздо больших размерностей, чем борхесова"Песчаная"...

Компьютерная мистерия? Почему бы и нет?

И я полагаю, что это может быть именно российское искусство. Запад демонстрируетспособность бесконечно совершенствовать компьютерные технологии в довольно-такиузких коммерческих "коридорах возможностей". А как же иначе? Создание такогопрограммного продукта недёшево стоит, и он непременно должен покупаться и окупаться.В искусстве же компьютерные технологии применяются довольно скромно: компьютернаяграфика и мультипликация в некоторых фильмах, очень разнящихся по качеству,да синтез и сведение музыкальных дорожек...

Зато в превращении искусства в бизнес Запад немало преуспел. При этом былупущен из виду тот решающий момент, что сущность искусства коммерциализациине поддаётся. При пересчёте на долларовый эквивалент искусство впадает в летаргию:оно кажется живым, но только еле дышит... Без особого риска можно утверждать,что сегодня Запад утрачивает сам феномен искусства, затираемого его великолепнымипрофессиональными имитациями. Или утрачивал бы, если бы не постоянный"свет с Востока", не постоянный приток музыкантов, художников, кинематографистов- в том числе и из России. Как Валерий Афанасьев.

Так что мистериальные тенденции, неизменно сохраняющиеся в элитарном искусстве,могут к середине XXI века образовать совершенно новый альянс с почти площаднымикомпьютерными играми и прочими демократическими жанрами.

Ради этого к взаимодополняющим и, на текущий момент, взаимоисключающим парамэлитарного и демократического, серьёзного и смехового, салонного и площадногопридётся добавить ещё одну, по названию старой книги Мирчи Элиаде "Le sacreet le profane", что в смягчённом переводе Н.К. Гарбовского звучит как священноеи мирское. Она вышла как раз в середине века, в 1956-м году. Вполне естественно,учёный констатирует тотальное обмирщение (или, буквально, профанацию) западныхформ жизни и сознания. Но он же указывает:

"Какой бы ни была степень десакрализации Мира, человек, избравший мирскойобраз жизни, не способен полностью отделаться от религиозного поведения...Открытиесвященного пространства позволяет обнаружить "точку отсчёта", сориентироватьсяв хаотичной однородности, "сотворить Мир" и жить в нём реально. Напротивмирское восприятие поддерживает однородность, а следовательно, относительностьпространства. Всякая истинная ориентация исчезает, т.к. "точка отсчёта"перестаёт быть единственной с онтологической точки зрения. Она появляется иисчезает в зависимости от повседневных нужд. Иначе говоря, больше нет "Мира",а есть лишь осколки разрушенной Вселенной, т.е. аморфная масса бесконечно большогочисла "мест" более или менее нейтральных, где человек перемещается, движимыйжитейскими потребностями, обычными для существования в индустриальном обществе.

Но и в этом мирском восприятии пространства продолжают оставаться некие величины,которые в большей или меньшей степени напоминают о неоднородности, характеризующейрелигиозное восприятие пространства. Какие-то особые места, качественно отличныеот других: родной пейзаж, место, где родилась первая любовь, улица или кварталпервого иностранного города, увиденного в юности, сохраняют даже для человекаискренне нерелигиозного особое качество - быть "единственными". Это - "святыеместа" его личной вселенной, как если бы это нерелигиозное существо открылодля себя иную реальность, отличную от той, в которой происходит его обыденноесуществование."

Трудно прервать такую цитату. Кажется, само перечисление: родной пейзаж,место, где родилась первая любовь, улица или квартал первого иностранного города,увиденного в юности - приобретает черты традиционной поэзии. И если эпоха Водолеядействительно наступает как "эпоха любви, мудрости и в какой-то мере истины",то вполне естественно ожидать от неё хотя бы частичной сакрализации жизни и,уж конечно, мистериализации искусства и литературы. Пусть даже компьютерной.Может быть, новая российская поэзия вернёт и оправдает священное звание Поэта.

ХХ-й век показал феноменальную продуктивность в искусстве - но в искусственаброска. Оно создавалось вопреки. Следующий век, вероятно, окажетсябогаче ХХ-го, и для российского искусства в частности . Всё идёт к тому.

Чисто новосибирский постскриптум.

В Новониколаевске в 1915 году числилось 82.117 жителей. 17 марта 1916-го Коммерческийклуб в здании, ныне занимаемом театром "Красный факел", принимал вечер знаменитейшегопоэта. На следующий день Константин Бальмонт писал жене Екатерине:

"Вчера я испытывал редкое для меня чувство: я, как новичок, волновался вначале выступления. Надо сказать, что здешняя публика очень сдержанная, чтокажется холодностью, и ни один лектор, и ни один концертант даже не мог собратьполную аудиторию. Так вот, ко мне собралось 700 человек, и встретили меня рукоплесканиями.Это всё новости для меня. Конечно, понять и 3/4 ничего не поняли слушатели вмоей "Любовь и Смерть", но слушали внимательно, как сказку, как грёзу музыки.И то хорошо. Этих людей нужно понемногу приучить к Красоте. Смутно они её всёже чувствуют. Сегодня "Вечер Поэзии". Это доступнее..."

Я не представляю, какой бы поэт в сегодняшнем полуторамиллионном Новосибирскесобрал бы 700 человек в зале не по два рубля серебром - при свободном входе.Не представляю. Как не мог бы представить и другого, о чём сообщила газета "Честноеслово" в № 45 (ноябрь) за 1998 год. В Новосибирске в течение трёх лет успешнодействовала пятёрка квартирных (и не только) воров. Остроумными и дерзкими операциямируководил "худощавый, очень коммуникабельный 27-летний парень из тех, которыедуша любой компании..." Так вот, звали главаря - Владимир Одоевский.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Отлив тысячелетия