Чех А. Поэт железного века [Г. Тюрк]

А. Чех

ПОЭТ ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА

(Сибирские огни. - Новосибирск, 2001, № 1. - С. 206-211)

Так бывает в горах, когда поднимаешься по долине и время от времени оборачиваешься,наблюдая, как меняется уже знакомый вид в новом ракурсе. Но в какой-то моментнад оседающим позади хребтом с изумлением обнаруживаешь незнакомую вершину,прежде скрытую за ближайшими лесистыми склонами и скалами. И весь пейзаж сразупреображается.

Так бывает в искусстве.

Так было и когда я узнал имя Гюнтера Тюрка.

Хотя в первый момент внимание привлекли к себе обычные для того времени изломылинии жизни. Родился в 1911 году в Москве в обрусевшей немецкой семье; отецбыл детским врачом и приверженцем идей Льва Толстого, которыми прониклись исыновья. И Густав, закончивший МГУ, и Гюнтер, техник-электрик, вступили в толстовскуюкоммуну, где занимались ручным трудом и учительствовали. И, естественно, сначала,в 1933 году, вместе с коммуной "Жизнь и труд" им пришлось переселиться на незанятыеземли Кузбасса, а затем, в 1936-м, в ходе принудительного преобразования коммуныв колхоз, её активисты были арестованы. Вопреки горькой шутке Ахматовой о "вегетарианскихвременах", вегетарианство уже в те годы оказывалось преступлением - не выполнялисьпоставки государству мяса! Суды, раз за разом ужесточавшие приговор, окончилисьв 1940 году приговором к семилетним лагерям. Для страдавшего туберкулёзом Гюнтераон не оказался смертельным только из-за того, что его направили в Мариинскиесельхозлагеря. А освобождение в 1946 году сопровождалось пятилетней ссылкойв Бийск - далеко не самое суровое место. Гюнтер смог, наконец, соединиться сженой Анной, стал отцом двух дочерей. Однако в марте 1950 туберкулёз осложнилсявоспалением лёгких - и 24 марта окончился смертью. В тридцать девять лет человекане стало.

Поэту же суждено было вернуться много лет спустя.

Я думаю о том, что чувствовали люди, занимавшиеся делами сталинских репрессий,когда при изучении свидетельств и воспоминаний они впервые наткнулись на цитатыи отрывки стихов, не вполне обычных для материалов такого рода. Стихов, излучавшихнечто иное, чем стихи, скажем, Варлама Шаламова и других поэтов - бесспорнозначительных, но всё же определённо связанных с лагерной темой.

Это то, что тоже замечаешь сразу. Не просто хорошие, сильные стихи - поэзияв самом взыскательном смысле слова. Поэзия, на фоне до сих пор не выцветшеголоскутного покрова бесчисленных направлений первой половины века производящаявпечатление исконной. Реликтовая поэзия.

Так бывает в горах, когда подходишь к горному озеру, и долго не можешь оценитьего глубины. Прозрачность вод скрадывает разницу между прибрежными камнями искалами, покоящимися под их многометровой толщей.

Так и здесь. Прозрачность стиха обнаруживает завораживающую и многоликую глубину- причём всё это видится сразу, в едином охвате. Как не прийти в замешательствоот естественно звучащего, наделённого своей неповторимой окраской и интонационнымстроем поэтического голоса - в котором при этом бродит глубинное эхо весьмаразных времён и стилей!

Скажем, нередко можно заметить присутствие народнической, некрасовской традиции.И это более чем естественно, раз автор жил простым крестьянским трудом, былболен чахоткой и от молодых лет до судов и тюрем ходил в неблагонадёжных! НоТюрк не ограничился обычными жалобами на горькую долю. Если такая интонацияи возникает, то она часто - и естественно! - поднимается к метафизике, к вечнойзагадке пребывания человеческой души в далёком от совершенства мире. Смысловаяперспектива в таких стихах оказывается поистине вселенской, хотя и сверхличноеу Тюрка переживается как глубоко своё, интимное, здесь и сейчас.

Или прибито к небу солнце, что ли?

Дорога бесконечна предо мной.

Сухая пыль. Неотвратимый зной.

Куда ни глянь - лишь выжженное поле.

Одним желаньем я и жив, и болен.

Оно томит мечтою неземной:

Пройти бы Степь, прийти бы в Край Иной,

Где солнце жечь уже не будет боле...

Да, видно, надо претерпеть страданье,

Дабы потом возликовало знанье

Того, что зной тебя не может сжечь.

Хоть жизнь тебя не круто замесила,

Но есть, но есть в тебе такая сила -

Пройти сквозь ад и душу уберечь.

Никакой абстрактности, никакого умствования нет и в помине. Поэт может говоритьо самых общих вопросах человеческого существования - но в стихотворении онибудут "обставлены" осязаемыми подробностями бытия. И в этой связи припоминаетсядругая традиция, прослеживается другой пунктир: от предсимволизма и Случевского- через символизм Анненского и Блока - к постсимволистскому Ходасевичу.

Большая кровавая лужа

В небе отражена.

Рядом такой неуклюжий

Барак в четыре окна.

Забор, два тополя, будка

Собачья, и всё в крови.

По луже плавает утка.

"Уточка, плыви, плыви!" -

Это говорит девчурка.

А утка, нырнув, окунается,

Показывая зад. "Шурка, Шурка,

Скорее иди, начинается!"

Девочка домой убежала

Слушать по радио сказки,

А солнце на земле полежало

И тихонько закрыло глазки.

При беглом взгляде и символизма-то никакого нет: самый трезвый и горький реализм;однако, образ у Тюрка постоянно дорастает до символа, не теряя при этом земли- предметной точности и конкретности. И в таком здравом и разборчивом отношениик новейшим средствам поэтической выразительности видна несомненная близостьс новокрестьянскими поэтами - Клюевым, Клычковым, Есениным. Несомненно и отличиеот них: при том, что техническая сторона стиха у Тюрка на самом высоком уровне,у него нет такого упора на сверхчуткость народной речи, нет виртуозной игрына особенностях лексики и диалекта. Он более литературен - причём как литературен!

Ведь из многоликого западноевропейского романтизма русская поэзия выбрала"для себя" одного Байрона - и всю Германию. Сколько немецких стихов обруселоблагодаря нескольким поколениям поэтов-переводчиков, начиная с Жуковского! Асколько Гофмана растворено в русской прозе! А сколько немецких сказок выслушанона ночь русскими детьми! Самое-самое "наше", с детства нежно любимое каждым,балеты Чайковского - они-то откуда?

И потому стоит ли удивляться, что, немец по крови, Тюрк с чисто русской задушевностьювоспроизвёл многие темы и мотивы германского романтизма? Удивительно ли, чтоу него это обветшавшее наследие вновь обрело свежесть и жизненность?..

А, между тем, это удивительно! Ведь как раз периодическое обветшание языкаискусства - некогда дразняще-нового, остро-волнующего для одних и шокирующегодля других - это главный стимул к его обновлению. Почему же то качество поэтикиТюрка, которое я выше назвал реликтовостью, лишено даже намёка на банальностьили ретроградность?

Первый и безусловный фактор - беспощадная искренность поэта. Казалось бы,что ему не быть искренним, если он не собирался печататься? Но отсутствие малейшейнадежды на публикацию может по-разному сказаться на стихах. С одной стороны,это может сказаться на завершённости отделки стихотворения - ведь если ему несуждено увидеть свет, то стоит ли упорно биться за точность рифмы или стройностьфразы?

К счастью, у Гюнтера Тюрка совсем мало примеров небрежности или недоработанностистиха; если таковые и встречаются, то это связано скорее с тем, что в стихотворении,пишущемся по слуху, некоторые шероховатости едва ли могут быть замечены; и толькокогда оно занесено на бумагу, становится возможна окончательная правка. Да ишероховатости эти оказываются таковыми только на общем фоне родниково чистогоструения стиха!

Зато в полной мере проявляет себя другой важнейший фактор: отсутствие стиховпроходных, незначительных - если говорить о времени, начавшемся с первого взятияпод стражу (до того Тюрку частенько доводилось писать стихи на тот или инойслучай из жизни коммуны). Никаких дышащих очарованием экспромтов, никаких "счастливыхмоментов" и "находок", ничего, что было бы написано просто "под настроением"(не говоря уж о том, что пишется именно для печати, а не по внутреннему настоянию,по потребности души) мы среди написанного в заключении и после него не встретим.

Дыхание очарования, моменты счастья - мало сказать: присутствуют - поражаютнепосредственностью и остротой переживания, особенно в общем контексте зрелой,выдержанной горечи. Это и понятно: речь здесь идёт чаще всего о давних воспоминанияхюности, иногда - о редких мгновениях настоящего, или же, в стихах последнихлет - о чём-то, связанном со второй дочкой, Надей Драгоценные камешки подобныхстрок то тут, то там буквально прорывают нищенский покров повседневности, которая,впрочем, в стихотворном преображении тоже обнаруживает свою особую красоту.

Здесь как нельзя лучше проявляет себя мастерская звукопись и словесная инструментовка.Как удивительно расцветает звуковыми красками тюрковский стих, передающий эмоциональныйподъём! Ему часто достаточно нескольких слов, чтобы набросать картину того самогомгновения, которое не смогли заслонить годы лагерной жизни - но слова эти будутнастоящими аккордами ярких фонем. И какого удивительного эффекта достигает поэтстоль же явным "угасанием" стиха, почти визуально воссоздающим эффект возвращенияв бесцветную действительность. Или зловещую...

Когда-то был я полон грёз,

Тоски по девичьему взору.

Средь лунной белизны берёз

Дивился звёздному узору.

И что ж - оглох я и ослеп? -

Я красоты не замечаю!

Мне всех красот милее хлеб,

Его лишь жду и чту, и чаю.

В мечтах - не мать и не жена,

Не образ друга, ни злодея.

Течёт голодная слюна,

Моим вниманием владея.

И нет ни радостей, ни мук,

Ни сил душевных, ни желаний, -

Желудок, как большой паук,

Избавил сердце от страданий.

Он закатал его в комок,

И высосал, и до растленья

Довёл, и вот теперь на мозг

Распространяет вожделенья.

Остатки разума тая,

Лежу поруганный, бесправный,

Поверженный в борьбе неравной...

О, неужели это я?

Просто поразительно, как звукоoбразная вспышка второго двустишия уравновешиваетхуже, чем кафкианский, кошмар последующего.

А ведь кроме зрительно-образной стороны, эти контрасты звучности отвечаютточной психологической нюансировке, сопровождающей многие и многие стихи поэта.Иногда мы встречаем у Тюрка стихотворение, выражающее одно цельное переживание- но куда более характерны для его поэзии драматические сопоставления бытия.Не в этой ли соразмерности боли и радости, грубой силы и нежности, свежестивоспоминаний и теперешней усталости кроется разгадка парадоксальной гармонии,ощущающейся даже в очень мрачных стихах?

Как уже говорилось, Тюрк достаточно осторожно пользовался новшествами поэтическойтехники ХХ века. Зато он порой прибегал к строфам, обычно считающимися достояниемпоэзии прежних эпох. Мы не раз встретим у него терцины, триолеты, рондо, одинраз он взял форму газели. Особо хочется сказать о его сонетах.

Почти необъяснимо, каким образом такая простая строфическая уловка, как повторениерифм первого катрена во втором, может дать столь значительный содержательныйэффект. Вторично пройдя по тому же кругу рифм, стих разгоняется, словно каменьв праще, и, вырываясь из этой петли в секстине, стремительно набирает грознуювысоту и силу...

Надо сказать, сонет обрусел небезоговорочно; совершенные русские сонеты по-прежнемунечасты, и многие превосходные мастера сторонились этой коварной формы.

А Гюнтеру Тюрку удалось дать несколько прекрасных сонетов. Причём и здесьон сумел найти собственный стиль: порой его стих в секстине не "вылетает" изоков октавы с естественной силой, а как бы "выпадает" из них в полном изнеможении.Художественное впечатление, производимое таким "выпадением", трудно с чем-либосравнить...

Я притуплённо-равнодушный весь.

Во мне теперь одна моя усталость.

Мне б отдохнуть. - Хотя бы только малость!

Я, никому не видный, лягу здесь.

Что мне теперь людская злоба, спесь? -

Прошла обида. Боль ещё осталась.

Но и она проходит ( эка жалость!).

О, если б сон смежил мне веки днесь!

Кончается навек мой хмурый день.

Пробилась вспышка солнечного света,

Но и её перекрывает тень.

Ну что ж, всё хорошо. Претензий нету.

Жизнь - благо, да. И Бог, конечно, благ.

Но только мне уже не надо благ.

Впечатление изнеможения подчёркивается тавтологической рифмой в концовке сонета.Но и без этого "показательного" приёма Тюрк достигал того же эффекта. Приводимыйниже сонет "Согреет солнце зимний небосклон..." был бы, пожалуй, полностью традиционен(да и по теме он по длинной цепи предшественников восходит к Книге Экклезиаста!)и мог бы показаться просто очень чистым по исполнению упражнением - если быне эта неподражаемая особенность!

Что же касается рифмы в целом, то и здесь поэт проявляет мудрую осмотрительность.Его рифмовка подстать всему остальному, хотя и здесь есть достопримечательности.

Например, разностопная рифма:

Зачем, не знаю, но пусть хотя бы

Совсем бесцельно смеются, плачут

Слова, как листья в бездомный октябрь,

Не зная сами того, что значат.

Я слышу шёпот, я чую звоны,

В объятьях тёмной безгласной сферы

Всю зиму снится цветущий газон

Среди лазури без дна, без меры...

Рифма-эхо в рефрене стихотворения "Море":

Море!

Волны и пена, и страшные штормы и шквалы.

Скалы!

Дикие кручи в мерцающем призрачном свете.

Ветер!

Всюду, везде в неоглядно-широком просторе -

Море! Море!

Глагольная рифма, углублённая предпоследней ударной стопой ("Снегурочка"):

Там, где хмурые сосны сурово молчат,

Там, где филины стонут и совы кричат...

...Он, по-моему, тем возмутился,

Что ходить я совсем разучился...

И, вероятно, самостоятельно открытый приём: рифма на переносе - в приводимомниже стихотворении "Так больно томило..." или в концовке стихотворения "К осени":

А тебя соблазняют богатствами Креза.

Жизнь отдать обещают. Иди!

Будь счастливой, пока не зареза-

ли - пока не полили дожди...

Примеры можно умножать и далее, но вернёмся к основной теме. Ибо поэзия ГюнтераТюрка - это не только сотни превосходных стихотворений. Это поразительный опытв российской литературе ХХ века - пусть не осевой, периферийный (хотя, еслиусловно выделять в русской поэзии пушкинскую и лермонтовскую линии, то именнок последней и принадлежит Тюрк) - но он и по существу есть опыт преодолениявременных, стилевых и даже национальных ограничений.

И всё же не это главное.

Для человека, проведшего юность в заботах о хлебе насущном, зрелость - в тюрьмахда лагерях, а последние годы - в ссылке, как для христианина был готовыйрецепт прощения и приятия собственной судьбы, как она есть. И во многих замечательныхстихотворениях Тюрк выразил именно это, христианское, видение мира и отношениек выпавшим на его долю испытаниям. Но можно было явить и новый рецепт. Тюрко нём не мог знать. Да и мы впервые узнали о подобном не так давно, когда открылисьмиру жизнь и творчество Даниила Андреева:

Ты осуждён. Молчи. Неумолимый рок

Тебя не первого втолкнул в сырой острог.

Дверь замурована, но под покровом тьмы

Нащупай лестницу - не ввысь, но вглубь тюрьмы.

Сквозь толщу мокрых стен, сквозь крепостной редут

На берег ветреный ступени приведут.

Там волны вольные, - отчаль же! правь! спеши!

И кто найдёт тебя в морях твоей души?

Гюнтер Тюрк дал свою версию этого выхода. Менее мистичную и потому общечеловеческидаже более значимую. Его поэтический дар требовал своего осуществления - невзирая?- нет, даже взирая на ту жизнь, что была. Крестьянство? - подходит! Тюрьма илагеря? - что же, пусть! Ссылка? - ещё проще!.. Любая жизнь вокруг, какой быона ни была, служила ему рабочим материалом для стихов. Стихов о вечной жизнии близкой смерти, о первой любви и зрелой горечи, о трудном счастье и грознойсудьбе. О детях, подрастающих и умерших. О близких, оказавшихся так далеко...

Музыка должна высекать огонь из души человека, - сказал Бетховен. Жизнь, чтобывысечь из неё огонь поэзии, готова на удар о камень. Кто знает, останься ГюнтерТюрк московским интеллигентом, окажись его жизнь длиннее и благополучнее, мысейчас числили бы его во вторых рядах советских авторов середины века.

И не было бы этого имени в ином масштабе - в литературе века, без эпитетови уточнений. Или (по выражению О. Орт) в российской поэзии Железного Века.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Поэт железного века [Г. Тюрк]