Богомолов Н.А. Ходасевич в московском и петроградском литературном кругу

Н.А. Богомолов

ВЛ. ХОДАСЕВИЧ В МОСКОВСКОМ И ПЕТРОГРАДСКОМ ЛИТЕРАТУРНОМ КРУГУ

(Вопросы литературы. - М., 1996, № 4)

Нет ничего проще, чем, пользуясь как самоопределениями Вл. Ходасевича, таки определениями всеми почитаемых поклонников его творчества, представить егопуть в литературе сплошным триумфальным шествием от вершин ко все новым и новымвершинам. Но история литературы вещь жестокая, и под ее микроскопом должны развеиватьсямифы, складывающиеся вокруг того или иного автора (или что не менее важно анализироватьсяименно как мифы). В частности, обращение к истории литературных отношений Ходасевичадает возможность опровергнуть хотя бы часть легенд, сложившихся вокруг него(вторая часть задачи, анализ причин мифотворчества, меня в данном случае незанимает). Но раннее творчество Ходасевича и его вписанность в литературнуюситуацию первого двадцатилетия нашего столетия должны получить серьезную и болееили менее объективную оценку. Не отказываясь от общего своего взгляда на первыечетыре его книги, несколько раз уже изложенного в печати и потому не повторяемогоздесь, я предлагаю сосредоточить внимание на литературных отношениях сравнительномолодого поэта и попробовать увидеть за ними тот клубок проблем, которые обычноостаются вне поля зрения литературоведов, занятых фигурами первого плана, тогдакак именно соотнесение литераторов, кажущихся нам из хронологического далекапервостепенными, с их окружением, с друзьями и врагами, с регулярными и временнымисоюзниками и противниками позволит, будем надеяться, создать некоторую перспективу,в которой отсутствие воздуха не будет порождать обманчивых эффектов.

А эти эффекты в значительной степени объясняются собственными стараниями Ходасевича.Вряд ли его мемуары осознанно были направлены на создание определенной картинысуществования в литературе, но объективно получается, что всякий читатель Ходасевичаследует за его собственными очерками, где путь обозначаетс следующими вехами:раннее знакомство с Виктором Гофманом, быстрый переход в сферу влияния Бальмонта(остающегося, впрочем, лишь литературной фигурой, не входящей в круг знакомых),Брюсова и Белого, когда даже С. Соколов-Кречетов, бывший первым издателем иотчасти инициатором выступлений Ходасевича в печати, воспринимается как дальняяпериферия; а затем начинается уединенный путь, на котором встречаемые литераторы,за исключением самых крупных, типа Горького, Блока или Ахматовой, становятсялишь объектом заинтересованного и ехидного наблюдения. Произнося это, я, конечно,несколько утрирую, однако, думается, утрирую не слишком. Достаточно вспомнитьтон воспоминаний о Гумилеве или Сологубе, не говоря уж об очерках, посвященныхШагинян или "неудачникам", чтобы убедиться в правоте этой общей характеристики.

Меж тем реальна картина бытия Ходасевича в литературном кругу определяласьотношениями совсем иными, среди которых проблема дружбы-вражды была далеко неиз последних. Я бы даже осмелился утверждать, что на первом этапе его пути онавообще сделалась главной, а с развитием и становлением Ходасевича как поэтаосвобождение от пут этой "дружбы-вражды" стало для него значительной проблемой.

Ученичество Ходасевича в первом сборнике не вызывает сомнения практическини у кого, и надо обладать полной литературоведческой невинностью, чтобы объявить,как это сделал в недавней статье Ю. Колкер (имеющий в прошлом немалые заслугиперед общественным сознанием в пробуждении интереса к поэзии Ходасевича), чтов "Молодости" перед нами "явился последовательный носитель охранительного началав поэзии, убежденный противник авангардистской демократизации этого древнегоискусства" [1]. Надо обладать немалым желанием,чтобы не заметить очевидного: как решительно стремится Ходасевич угнаться засвоими учителями в поэзии, и прежде всего за Брюсовым, Белым, отчасти Блокоми Сологубом. И такая позиция не отделяла его от некоторого литературного круга,а наоборот, вписывала в литературное течение, почти никак себя не манифестировавшее,но вполне известное друзьям и соседям. В переписке Нины Петровской, например,оно фигурирует под собирательным именем "мальчики" или чаще "мальчишки".

При этом, обращаясь к одному из этих людей, то есть к самому Ходасевичу, онабезэмоционально фиксирует: "Мальчики наши рассеялись, как дым" [2],а в письмах к несколько более старшему и стоящему чуть в стороне поэту и журналистуЕ.Л. Янтареву дает волю своему отношению: "На мальчишек не обращайте вниманья,работайте для себя. Ведь они хамы (ах, как я ненавижу Владьку узнала о нем ещеподлости), завистники, нищие сами, звенят в кармане пятаками, а делают вид,что золотом". И в другом письме, через несколько дней: "Ну что Вам делать сэтими хамами вроде Владьки? Это ведь будущий "барон" из "Дна" Горького. Этонесчастная, нищая и отвратительная душа. Ненави<жу> его здесь! Не написала емуни строчки, и вообще моей дружбе с ним конец. Господи! Да лучше уйдемте в пустыню,будем питаться памятью о прекрасных прошлых днях, если им не суждено повториться,чем отдать себя на растерзание этим отвратительным дьяволятам с офортов Гойи.А ведь они не подходят просто, они вгрызаютс в Вас, как могильные черви, какпаразиты, которые должны питаться соками чьих-то душ. Муни, Владька, Койранский,А. Брюсов всем им одна цена грош. Это отвратительная накипь литературы и жизни,о которой стыдно будет вспомнить" [3]. Приэтом в круг, конечно, включаются не только названные здесь молодые писатели,но и некоторые другие. Конечно, среди них пользовавшийся дурной славой В. Стражев,но также и прославленный впоследствии Борис Зайцев, и другие участники журнала"Зори", газеты "Литературно-художественная неделя" и издательства "Гриф" [4].С сожалением приходится говорить, что архивные материалы людей, близких к этимизданиям, практически не опубликованы и плохо сохранились, поскольку на второстепенныхлитераторов мало кто обращал внимание, а позднейшие мемуары дают явно сдвинутуюперспективу. Достаточно сравнить мемуары второй жены С.А. Соколова-Кречетоваактрисы Л.Д. Рындиной с ее дневником, чтобы уловить разницу между воспоминаниями,написанными по горячим следам, и уже подернутыми патиной пятидесятилетней давности.Не буду приводить выдержки из недавно перепечатанных мемуаров, а процитируюгораздо менее известный дневник, хотя бы такую запись, выразительно характеризующуюнравы "мальчишек" (хотя речь идет о поведении "бытовом", оно явно проецируетсяи на ситуацию в искусстве): "Зайцевы стали совсем чужды. Прежнее отношение умерло.Припоминаю, как мы раз вечером он с Верой, а Сергей со мной были близки другс другом разными способами, потом как-то еще были близки в купе, когда ехалив Крым. Она почему-то никогда не любила меня тоже верно, потому же, чтоя. Чужды мы и понимаю я ее она это чувствует, и я красива нравлюсь боится заБориса (тогда, при нашей "оргии" он хотел поцеловать мне грудь, мне было всеравно, Сережа позволял, а она нет)" [5].

Если в воспоминаниях самого Ходасевича его общение с молодыми литераторамивыглядит или чем-то внешним или же символизирует внутреннюю уединенность (какв очерке о Муни), то для наблюдателей сторонних он представал одним из наиболеесимптоматичных членов небольшого и формально никак не зафиксированного кружка.Достаточно вспомнить сейчас уже знаменитую историю с желтыми нарциссами и эротическимобществом [6], обратиться к уже процитированнымписьмам Петровской и фрагментам семейной переписки Брюсовых, приведенной в примечанияхв переписке Петровской с Ходасевичем, или к тому же дневнику Рындиной, где Ходасевичпоявляетс именно как "один из". Вскоре после свадьбы с Соколовым она записываетоб отношении прежних знакомых: "Много новых врагов никого друзей. Одиноки доужаса. Владька изменил, еле здоровается при встречах, Муни обезьянничает, конечно,тоже. Зайцевы со мной по-прежнему любезны, но я чувствую холод. Белый любезенужасно, говорит, что нет друзей ближе нас, предает, по некоторым сведениям,за углом. Один Валерий Брюсов, раз изменившись, спокойно, но твердо не предает.Хороший был враг и верный союзник" [7].

Эта запись выводит нас на обсуждение еще одного вопроса, об отношениях Ходасевичас лидерами московского символизма Белым и Брюсовым. Сколько мы можем пока судить,отношения с Белым были чрезвычайно приязненными, хотя Ходасевич, при всем интересек нему, воспринимался Белым все же как сугубо посторонний, но для подробныхсуждений об этом мы еще не обладаем необходимой суммой предварительных разысканий[8], а вот отношения с Брюсовым заслуживаютнескольких специальных слов.

Из воспоминаний Ходасевича, посвященных Брюсову, следует, что при всей разницев возрасте и известности они общались достаточно близко и были едва ли не друзьями.Однако, будучи готовым допустить это на уровне межличностных отношений, я былбы значительно более осторожным в оценке отношений литературных. Дело в том,что для гипотетической статьи, посвященной не мнениям Ходасевича о Брюсове,а наоборот, Брюсова о Ходасевиче, у нас было бы явно недостаточно материала.Как кажется, дух общения, описанный в мемуарах Ходасевича, должен был бы отразитьсяво множестве писем, статей, заинтересованных откликов и т.п., однако на деленаходим совершенно обратное: сохранилось всего два письма Брюсова к Ходасевичу,а это значит, что разбирая свой архив перед отъездом за границу, он не счелнеобходимым взять эти письма с собой, в то время как даже мелкие записочки отБелого Ходасевич сберег и опубликовал [9]);письма Ходасевича к Брюсову в отлично сохраненном брюсовском архиве единичныи относятся к категории сугубо деловых; Брюсов счел возможным откликнуться сколько-нибудьразвернуто лишь на первую книгу стихов Ходасевича [10],оставив вторую вообще без отзыва, а третьей посвятив буквально несколько неприязненныхстрок (отзыв о "Тяжелой лире" совершенно явно вызван политическими мотивами).

Этому может быть несколько объяснений. Первое относится к сфере чисто личныхотношений и рассматриваться здесь не будет (тем более, что имеющийся в нашемраспоряжении материал явно недостаточен и выводы будут сугубо гипотетическими).Второе чисто литературное в свою очередь также делится на несколько вариантов.Один из них, как кажется, наиболее логичный, мог бы быть определен действительнымвзглядом Брюсова на творчество младшего поэта: первая книга, шедшая в русле,проложенном самим Брюсовым, заслуживала снисходительного одобрения; гораздоболее уверенная и самостоятельная вторая показалась уставшему глазу профессиональногочитателя, каким был Брюсов, слабой и эпигонской (ср. оценки "Счастливого домика",исходящие из стана футуристов, при пристальном интересе Брюсова к этому течениюв поэзии и нередкой солидарности по очень многим вопросам стихотворчества),а третья, открывающая новые пути, лежащие вне круга той перспективы развитиярусской поэзии, какую рисовал в своих больших статьях того времени Брюсов, должнабыла быть отвергнута как явление из совсем другого ряда.

Но существует и другая возможность, котора предусматривает нечто аналогичноетщательно выстроенной Мариной Цветаевой концепции ее собственных отношений сБрюсовым: желание принять талантливую дебютантку под свою руку, а после отказаподчиниться организующей воле мэтра ревность и демонстративное небрежение истиннымсодержанием творчества. И если в случае с Цветаевой это выглядит почти невероятным,поскольку ее первые сборники не давали Брюсову никаких оснований ни для ревности,ни для осознанного утверждения своего положения вождя, желающего подчинить "бунтовщицу",то в случае с Ходасевичем подобная гипотеза вполне может оказаться действующей,ибо и "Счастливый домик" и "Путем зерна" можно представить себе как сражение,данное Брюсову на его территории и выигранное. Строгий классицизм внешних формпри остро современном внутреннем содержании в первой из этих книг и соединениетрадиционного стиха с формальными экспериментами (попытки изменить семантическиеореолы метров, метрические и ритмические поиски, расшатывание строгой рифмы,оригинальные строфы на фоне традиционных и пр.) во второй, это до известнойстепени аналогично поискам самого Брюсова, но на фоне его почти общепризнанныхнеудач впрочем, мнение это может быть и опровергнуто, принимая во внимание различныеобстоятельства, поиски Ходасевича выглядели значительно более совершенными.

Кстати сказать, подобное объяснение делает более логичным и отношение Брюсовак последней из известных ему книг Ходасевича: чрезвычайно резкая оценка "Тяжелойлиры" как книги эпигонской не просто позволяла солидаризоваться с Семеном Родовымиз журнала "На посту", но и объяснить путь Ходасевича к откровенному провалу:желание в предыдущих сборниках соблюсти принципы "умеренности и аккуратности",которых сам Брюсов не придерживался, в конце концов вылилось в откровенную вторичностьи едва ли не плагиат у поэтов XIX века. С точки зрения Брюсова, выигранное вглазах публики сражение в конечном счете обернулось сокрушительным поражением.

Впрочем, произнося все это, я невольно перехожу уже в область гипотез каккажется, не беспочвенных, но тем не менее не обладающих и безусловной доказательностью.

Вернемся теперь ко времени после выхода в свет "Молодости", то есть к 1908году. Известно, что Ходасевич сам был глубоко не удовлетворен этой книгой иосенью того же года затеял переделку стихов оттуда, которую продолжал на протяжениидовольно значительного времени, предполагая в начале двадцатых годов даже выпуститьвторое, исправленное издание своего первого сборника. Причины этой рано затеяннойпереработки тоже неизвестны, и вряд ли стоит предполагать, что станут известнывскорости. Но характерно, что почти сразу после выхода "Молодости" Ходасевичперемещается из первоначального своего литературно-дружеского круга в другой,несколько более высокого уровня, и продолжает в нем вращаться приблизительнодо революции. Круг этот также состоит из сравнительно молодых поэтов, но в неговходят те, кому суждена судьба литераторов уже не пятого и более дальних рядов,а ряда третьего-четвертого. Среди дружеского общения Ходасевича в эти годы БорисСадовской, Александр Тиняков (причем еще не отверженник и изгой, а вполне почтенныйавтор), Мариэтта Шагинян, второй сборник которой за 8 лет выдержал 5 изданий,Любовь Столица, София Парнок, Георгий Чулков, Цветаева, К. Липскеров. Выразительноочерчен этот круг в письме Ходасевича к К.И. Чуковскому 1916 года, связанном,вероятно, с приглашением в "Ниву": "Сколько я ни думал о том, кто бы еще измосковских поэтов мог бы Вам пригодиться, никого, кроме Марины Цветаевой, непридумал. Позвонил ей, но она уже сама получила письмо от Вас. Она говорит,что могла бы здесь подойти Любовь Столица, и даже собираетс к Столице обратиться.Поговорю еще с Парнок. Больше, кажется, в Москве нет никого. "Великих" Вы самизнаете, а не великие могут писать только или экзотическое или заумь" [11].

С "заумниками" отношения также поддерживаются (более всего через жену, АннуИвановну, знакомую с К. Большаковым и И. Терентьевым [12]),но они все остаются явно на периферии интересов Ходасевича, а на передний планвсе больше и больше выдвигаются поэты именно названного круга. Вероятно, можносказать, что для Ходасевича теперь и Брюсов с Белым становятся фигурами чистолитературными, вызывая малый интерес. Так, в письме к Волошину от 19 октября1916 г. Ходасевич так рассказывает о литературной жизни: "Белый в Москве. Призывалсяи получил трехмесячную отсрочку. Я его еще не видел. Он привез готовый роман,автобиографический, по словам Гершензона. Вяч. Иванов еще на Кавказе. Он перевелза лето четыре трагедии Эсхила. Брюсов, говорят, летом писал об "Anno mundiardentis" в "Рус Вед<омостях>" нежно. Я не читал" [13].

Не анализиру контекста этих отношений подробнее (как за неимением места, таки за большей или меньшей очевидностью той новой среды, в которой Ходасевич чувствуеттеперь себя своим), обращусь к последней из важных для меня тем, к петроградскомупериоду жизни Ходасевича. Собственно говоря, Ходасевич в Петрограде тема весьмазначительная, позволяющая говорить как о его жизни, так и о творчестве в контексте"петербургской поэтики". И начинать это следует, конечно, с девятисотых годов(снова помяну недобрым словом Ю. Колкера, совершенно неверно утверждающего поповоду приезда Ходасевича в Петроград в ноябре 1920 г.: "В известном смыслеэто было возвращение домой: Ходасевич, никогда, судя по всему, не бывавший всеверной столице, был и остался поэтом петербургским" [14]),когда он неоднократно навещает Петербург и даже связывает с ним свои душевныепереживания. Однако по-настоящему город этот входит в его сознание, очевидно,в 1915-1916 годах, когда начинают постепенно устанавливаться контакты с петербургскимиизданиями, а особенно обострено это было, очевидно, созданием известной статьи"Петербургские повести Пушкина", с которой, по существу, начинается пушкинистскаядеятельность Ходасевича. Статья была опубликована в третьем номере "Аполлона"за 1915 год (для чего Ходасевичу пришлось преодолеть достаточно серьезную психологическуюпреграду, обратившись к С.К. Маковскому), а перед этим пролежала довольно долгоевремя в редакции также петербургских "Северных записок". В связи с тем, чтопушкинистская деятельность Ходасевича представляет собою чрезвычайно важнуюсоставную часть его творчества, а в единственной пока подробной книге об этом[15] история публикации статьи никак не отразилась,позволю себе процитировать два неопубликованных письма Ходасевича к Маковскому:

"Многоуважаемый Сергей Константинович.

Позвольте обратиться к Вам по следующему делу, которого сложность заставляетменя несколько злоупотребить Вашим вниманием.

Ранней осенью, в ответ на просьбу г-жи Чацкиной, издцы "СеверныхЗаписок", предложил я ей статью: "Петербургские повести Пушкина". Статью онавзяла, обещая напечатать вскоре. Потом вскоре превратилось в январьский No 1915г. Увы! Стать до сих пор не напечатана! В ответ на мою просьбу прислать мнекорректуру, для прочтения статьи в одном кружке, я получил рукопись, котораясопровождалась письмом. В письме говорится, что рук<опись> не набрана, ибо журналперегружен материалами, относящимися "к моменту". Итак,рукопись у меня. Срокпоявления статьи в "Сев<ерных>Зап" не указан. Боюсь, это случится нескоро: когда исчерпаются рукописи, относящи е "к моменту".

Между тем, в статье моей излагается ряд соображений, доныне в русской литературене высказанных, однако "носящихся в воздухе". Не тщеславие, а любовь к своемутруду заставляет мен бояться, как бы труд этот не погиб, благодаря тому, чтокто-нибудь натолкнетс на мысли, близкие к моим. Мне не хочется, чтобы из-задругих людей пропали даром двухлетние мои труды.

Поэтому я обращаюсь к Вам кк редактору единственного не перегруженного"моментом" журнала с просьбой: не мог ли бы "Аполлон" напечатать мою статьюхотя бы в февральском No? В статье примерно два листа. Спешность дела не позволяетпредложить на суд Ваш самую статью. Присылка рукописи в Петр<оград>, обратнои опять в П<етрогра>д меня пугает. Могу сказать Вам одно: статья нова, но неопрометчива. Совсем глупостей, право же, я не пишу. Также статья не есть трудбиблиографический, интересный для специалистов и только. Нет, она устанавливаетнекоторую общую и новую точку зрени на "Медного Всадника", "Домик в Коломне","Пиковую Даму", "Гробовщика", "Каменного Гостя" (посл<едние> 2 вещи не "петербургские",а о них речь идет лишь мимоходом).

К сожалению, дело слегка усложняется вот чем: в "Сев<ерных> Зап" уменя аванс: 50 руб. Поэтому я просил бы Вас, в случае согласия, прислать мнеэту сумму, чтобы я мог вернуть ее "Сев<ерным> Зап. (Если хотите, перешлитесами, от моего имени.) Кроме того, я живу литературным своим трудом и отказатьсяот 110 руб., кот<орые> должен получить дополнительно из "Сев<ерных> Зап"(итого 160) мне было бы сейчас очень тяжело. Итак, очень прошу Вас не отказатьсообщить мне: 1) можете ли взять статью, 2) напечатать ее в февральской (ах,если бы январьской!) книге, 3) Заплатить мне за нее 160 р. из них 50 теперьже. Если согласны на все эти пункты, телеграфируйте, а я тотчас вышлю статью.Во всяком случае не откладывайте ответа, чем глубоко обяжете

Вас уважающего

Влад. Ходасевича.

P.S. Я бы прислал Вам статью для ознакомления, да уж очень боюсь проволочек.На днях десять лет, как я пишу и печатаюсь. Ужели до сих пор я еще не отвечаюсам за себя?

Мой адрес: Москва, Пятницкая, 49, кв. 18.

Вообще же искренне убежден, что статья моя для "Аполлона" очень подходит".И второе письмо:

"Многоуважаемый Сергей Константинович!

Вы меня очень обрадовали, вызволив статью мою из плена "Сев<ерных> Записок".Посылаю Вам рукопись, в которой сделал некоторые изменения на тот случай, еслиВам будет некогда послать мне корректуру. Скажите только корректору, чтобы онпоследил за поворотами кавычек: "или", иначе мои слова станут цитатами и наоборот.Также нельзя ли сохранить правописание в цитатах: "лице", "что бы" и т.д. СловаПетербург и п<етербург>ский надо, вероятно, переделать в Петроград и Петроградский,но пусть не делают этого в классических выражениях "петербургский воздух" и"петербургский период". Впрочем, если бы корректура могла быть мне прислана,я бы обязался вернуть ее, продержав у себя не больше одного дня. Но если трудноне надо. Я только сегодня узнал, что No 1 "Аполлона" уже вышел. Также, еслиможно, пришлите мне несколько оттисков статьи, когда она будет напечатана, ине забудьте вернуть Чацкиной мой аванс. Иначе она будет права, если станет говоритьобо мне очень плохое.

Вас уважающий

Владислав Ходасевич " [16].

Уже из этих обстоятельств более или менее очевидно, что для Ходасевича Петербургпостепенно превращался не только в город, где можно было печататься, но и впотенциальную вторую родину. Поэтика (кстати, если исходить из известной классификации"московской" и "петербургской" поэтик, предложенной В.В. Вейдле, а конкретизированнойи несколько формализованной Р.Д. Тименчиком [17],то его творчество эпохи "Путем зерна" скорее вписывается в "московскую") находиласебе опору в духовных связях и ощущении глубокого внутреннего родства междусобственным мироощущением и тем миром, который возводил перед глазами и памятьюПетербург-Петроград.

Но построение новых литературных отношений кажется, не только бессознательное,но и до известной степени осознанное становится для Ходасевича этих лет очевиднойпроблемой. И вряд ли случайно, что в письмах к жене 1916 года из Коктебеля типичныепетербуржцы Волошин и Мандельштам получают достаточно резкие характеристики.А попав в Петроград по делам в 1918 году, Ходасевич сразу ставит себя в инойконтекст, не тот, что мог бы быть в Москве. Теперь достойным его окружениемстановятся Блок, Ахматова, а даже Кузмин и Гумилев воспринимаются с изряднойдолей сомнения. Еще в большей степени касается это Мандельштама или ГеоргияИванова, а тем более Верховского или молодых поэтов. Смею полагать, что подобныеотношения были вызваны ориентацией Ходасевича в этот период на поддержку Горького,воспринимавшегося как посланец Москвы в Петрограде. Вообще отношение символистовк Горькому является одной из очевидных литературных проблем, которые невозможнорешить без тщательного отделения эпатантных печатных выступлений от истинногомнения, таимого чаще всего в глубине души и лишь изредка выносимого на всеобщееобозрение. Типичный пример такого восприятия личности Горького представляетНина Петровская, познакомившаяся с ним во время итальянского путешествия 1908года. После встречи она писала Брюсову с некоторой опаской: "Были у Горького!Не сердись, это очень любопытно. Сегодня, кажется, напишу о нем. Горький вблизиочень милый. Мне было стыдно за мое змеиное поведение в духе Б.Н., ведь рецензия-тобез псевдонима. Ласкал он нас, я думаю, как только мог. Тебя хвалил, справлялсяу меня (!), когда ты кончишь Огненного Ангела. Расскажу о нем, когда увидимся,а м<ожет> б, еще и в фельетоне" [18].Более подробно посещение Горького описано не в письме к Брюсову, для котороготакое свидание было очевидной изменой (ср. характерное "не сердись"!), а к Е.Л.Янтареву от того же числа: "Подумайте, чего я только не видала: Венеция, Флоренция,Рим, Неаполь, Капри, Помпея, множество статуй, картин, церквей, а вчера ещеи... Максима Горького. Принял он нас необычайно ласково, вероятно, как толькосумел. Ах, Ефим Львович, какое у нас, у декадентов, сложилось сквер<но->развратноеотношение к миру. Всех мы отрицаем, всех ругаем. Хотя бы вот Горького. Чегомы только о нем ни говорим и ни пишем. Я еще в последней рецензии о Телешеветронула его очень гадко, а теперь мне стыдно. Он пленительный человек, и глубококультурный, и деликатный той особой деликатностью, которая свойственна толькобольшим душам. А смех у него и глаза как у ребенка. Сегодня буду, кажется, писатьего "литературный силуэт", там напишу все прилично и подробно" [19].

Можно полагать, что несколько схожим было отношение к Горькому и у Ходасевича.Говоря об этом, я имею в виду даже не столько обаяние личности Горького, о чемсам Ходасевич написал [20], а сильное впечатление,производимое некоторыми его произведениями. Так, скажем, "зачем карта рукавсовал" из "На дне" становится ходячей цитатой в эпистолярии Ходасевича, да ивообще многое в творчестве Горького производило на самых, казалось бы, далекихот него современников значительное впечатление.

Связав свою биографию в эти годы с Горьким, Ходасевич получил возможностьвстать над литературным бытом Петрограда и тем самым совершить резкий рывокиз довольно замкнутого мира московских второ- и третьестепенных поэтов в новоеизмерение, где речь должна была идти уже не о личной дружбе-вражде или внутрилитературныхсвязях, а о его самоопределении в литературе, поддерживаемом и оценками смотрящихизвне. Новые стихи Ходасевича очень часто воспринимались его петроградскимислушателями как откровение, и место, занимаемое им на Парнасе северной столицысразу же определилось как одно из самых почетных. И в московскую литературнуюреальность Ходасевич теперь погружался как во что-то совершенно чуждое, на чтонадлежало смотреть свысока. Напомню два отрывка из писем того времени, частичноуже цитированные ранее: "Литературного П<етер>Бурга я не видал, да его, конечно,и нет. Враздробь видел многих, но мельком, урывками. Люди везде люди, да проститих Господь, но, кажется, у здешних более порядочный тон, чем у москвичей. Здеськак-то больше уважают себя и друг друга, здесь не выносят непогрешимых приговоров,как в Союзе Писателей; не проповедуют морали общественной с высоты Книжной Лавки;писатели созывают публику слушать их стихи, а не глазеть на очередной скандал;здесь не покровительствуют друг другу, как друг наш Бама Эфрос; здесьне лезут в высокопоставленные салоны... Т.е., быть может, и здесь делается всеэто, но как-то не только это, да и пристойнее как-то" [21].И во время визита в Москву в начале 1922 года: "Вчера вечером был у Лидина насобрании "Лирического круга". Все это довольно ничтожно, убого, бездарно"(26 января); "В субботу у Лосевой Г.И. читал рассказ, я стихи. Ахали.Вчера занимался тем же у Пахомова. Ахали. Скучно, п<отому> ч кроме аховничего путного. Марина , Липскеров, Глоба пишут такое, что хотьсвятых вон выноси. О, сестры Наппельбаум! О, Рождественский! Это боги в сравнениис москвичами" (31 января) [22].

Не случайно здесь упоминание именно молодых поэтов из числа наиболее известныхв тогдашнем Петрограде: у них Ходасевич имел безусловный авторитет мэтра. Свидетельи участник тогдашней поэтической жизни Н. Чуковский вспоминал: "Подлинными властителямидум и сердец в этом ограниченном замкнутом слое интеллигенции стали Тихонови Ходасевич. Они исключали друг друга: все, кто любил Тихонова, не признавалХодасевича, и наоборот. За Тихоновым пошли все поклонники Гумилева, к Ходасевичупримкнули многие из любивших Блока. Так как в этом кругу поклонников Гумилевабыло несравненно больше, чем поклонников Блока, то и успех Тихонова был несравненношумнее успеха Ходасевича" [23]. Думаю, чтоэти воспоминания одновременно и фиксируют истинное положение дел, и несколькосмещают перспективу из-за неприязни и несправедливости (возможно, отчасти объясняемойи автоцензурными соображениями) их автора по отношению к Ходасевичу. Кажется,влияние Тихонова им преувеличено, а влияние Ходасевича преуменьшено. Просмотрпетроградской прессы начала двадцатых годов показывает, что именно в кругу молодыхпоэтов стихи Ходасевича находили истинное признание. Сам же Чуковский несколькодалее упоминает о Михаиле Фромане, которого привела в салон Наппельбаумов "пламеннаялюбовь к Ходасевичу", и действительно, в единственной книжке стихов Фроманавлияние Ходасевича абсолютно бесспорно [24].Но ведь и Владимир Познер, который на первый взгяд мог бы быть воспринят какприверженец поэтики Тихонова (хотя начал писать раньше его и находился скореепод воздействием общеакмеистического тяготения к балладе как жанру) также подконец своей поэтической деятельности стал неприкрытым подражателем Ходасевича:парижские "Стихи на случай" совершенно очевидно демонстрируют открытое следованиезаветам мэтра. И это два случая наиболее ярких, но далеко не единственных. Несмотряна почти полную запретность, Ходасевич в этом кругу продолжал долгое время оставатьсянепререкаемым литературным авторитетом.

Таким образом, путь Ходасевича в литературной среде определяется не тольковнутренними закономерностями собственно поэтических изменений, но и внешнимиконтактами, во многом основанными на личной дружбе или вражде, но по большейчасти обретающими статус литературных. Литературные взаимосвязи оказываетсясложно соположены с личными отношениями, и переплетение того и другого делаетсудьбу поэта не просто фактом истории русской литературы, но и важнейшим звеномв цепи, скрепляющей общее и частное, случайное и закономерное на путях историческогодвижения.

Примечания

1. Колкер Юрий. Последний поэт старойРоссии // Евреи в культуре Русского Зарубежья: Сборник статей, публикаций,мемуаров и эссе 1919-1939 гг. / Изд. и сост. Михаил Пархомовский. Иерусалим,1993. Вып. II. С. 14. Приведу типичное мнение современника о Ходасевиче периодатолько что вышедшей "Молодости": "Тонкий. Сухой. Бледный. Пробор посрединеголовы. Лицо серое, незначительное, изможденное. Только темные глаза играютумом, не глядят, а колют, сыплют раздражительной проницательностью. Совсемпоэт декаданса! Именно такими истомленными, увядшими плотью привыкли знатьмы далеких и близких поэтов символистов Бельгии и Франции" (Тимофеев А.В.Ходасевич // Руль. 1908, 23 апреля). Как видим, его "декадентизм" упорно подчеркиваетсядаже в этом газетном очерке, а не только в известных рецензиях на первый сборник.

2. Из переписки Н.И. Петровской / Публ. Р.Л.Щербакова и Е.А. Муравьевой // Минувшее: Исторический альманах. М.; СПб.,1993. Вып. 14. С. 373.

3. Из писем Н.И. Петровской к Е.Л. Янтаревуиз Флоренции 19 марта/1 апреля 1908 и из Неаполя 13/26 апреля 1908 (РГАЛИ,ф. 1714, оп. 1, ед. хр. 17, л. 6 и 2 об 3; две последние фразы второго письмапроцитированы в комментариях к публикации, названной в предыдущем примечании).

4. О журнале "Зори" см. воспоминания Б.К.Зайцева (Зайцев Борис. Голубая звезда. М., 1989. С. 454-458), а о газете"Литературно-художественна неделя" писали А.В. Лавров и Д.Е. Максимов в статье,посвященной "Весам" (Русская литература и журналистика начала ХХ века 1905-1917:Буржуазно-либеральные и модернистские издания. М., 1984. С. 126-127). Отчастикруг этих людей можно себе представить по списку бывших у Ходасевичей в Лидинелетом 1907 г.: "У нас все лето масса народу. Только послушай. На Пасхе былмой брат (Конст.) и Сергей Маковский, затем от 19 мая до 20 июня Борис Койранский.За это время у нас перебывали: одна Маринина знакомая, почти месяц, 2-й разМаковский, дней 5, Нина Ив, дней 5, и Гриф, 2 дня. Около15 июня приехал Муня, который еще у нас, а вчера объявился А. Брюсов, до среды.Кроме того, сегодня или завтра приедет Нина Ив. дней на 7" (Письмо к Г.Л.Малицкому от 7 июля 1907 // РГБ, ф. 607, карт. 4, ед. хр. 18, л. 8. Машинописнаякопия Л.В. Горнунга).

5. Запись от 18 июня 1911 г. // РГАЛИ, ф.2974, оп. 1, ед. хр. 2. Л. 1818об. Второй из описанных эпизодов, очевидно,относится к весне 1909 г. См. в письме Ходасевича к С.В.Киссину (Муни) от25 марта 1909: "...Грифы уехали сегодня с Зайцевыми в Крым..." (ИРЛИ, ? I,оп. 33, No 90. Приношу сердечную благодарность А.Б. Устинову за сообщениетекста писем Ходасевича к Муни). Воспоминания Рындиной "Ушедшее" (первоначально:Мосты. Мюнхен, 1961. Кн. 8) перепечатаны В. Крейдом в сборнике "Воспоминанио серебряном веке" (М., 1993).

6. См.: Богомолов Н.А. "Мы два грозойзажженные ствола..." // Литературное обозрение. 1991. No 11. Чрезвычайно подробнопроблема "эротического общества" осмыслена А.Е. Парнисом в связи с "Кукхой"А.М. Ремизова. Ср. также в этом контексте обращенную к Ремизову просьбу Ходасевичао присылке "Что есть табак" (РНБ, ф. 634, No 231).

7. РГАЛИ, ф. 2974, оп, 1, ед.хр. 2. Л. 8об. Запись от 26 января 1909 г.

8. Этим отношениям посвящена статья, аккумулирующаявсю доступную пока информацию: Хьюз Роберт. Белый и Ходасевич: к историиотношений // Вестник русского христианского движения. 1987. No 151. Насколькомне известно, специальную работу, посвященную литературным отношениям Белогои Ходасевича готовит А.В. Лавров.

9. См. в письме к А.И. Ходасевич в апреле1926 г.: "Пришлите мне, в 23 приема: а) письма покойного Гершензона, которыележат в регистраторе, взятом Вами у Наташи Хр. b) письма Муни, они в отдельномпакете с) письмецо Нади Львовой и, в особенности, листок с черновиком ее стихотворения(там еще нарисован женский профиль); d) письмо Валерия ко мне с черновикомего письма, начинающимся словами: "Дорогая Зинаида Николаевна" (РГАЛИ, ф.537, оп.1, ед. хр. 126. Л. 2.).

10. Печатные отзывы Брюсова о Ходасевичесобраны в кн.: Брюсов Валерий. Среди стихов: Манифесты, статьи, рецензии.М., 1990. Ср. также отзыв о "Молодости" в письме к Н.И. Петровской от 12/25марта 1908: "Владя издал свою книгу. Поэзии в ней мало, но есть боль, а этокое-что. Не такая пустота, как стишки Aleхander'а" (ИМЛИ, ф. 13, оп. 3, ед.хр. 38. Л. 8 об.). Alexander - псевдоним брата Брюсова, Александра Яковлевича.Об отношении старшего брата к младшему см. в письме В.Я. Брюсова к З.Н. Гиппиусот 27 декабря 1906: "Был ли у вас мой брат по пути в Америку? и юноша Гумилев?Первого не рекомендую, второго да" (Литературное наследство. М., 1976. Т.85. С. 689).

11. РГБ, ф. 620, карт. 72, ед. хр. 37. Л.1. Довольно подробный материал собран об отношениях Ходасевича и Парнок. См.:Ходасевич Владислав. Собрание сочинений / Под ред. Джона Мальмстадаи Роберта Хьюза. [Ann Arbor, 1990]. Т. II. С.512-514. Письма Ходасевича кСадовскому изданы: Письма В.А. Ходасевича Б.А. Садовскому / Послесл.,сост. и подг. текста И. Андреевой. [Ann Arbor, 1983]. Об отношениях Ходасевичаи Тинякова см.: Hughes Robert P., Malmstad John E. Towards an Editionof the Collected Works ofVladislav Xodasevic // Slavica Hierosolymitana. Jerusalem,1981. Vol. VVI. С. 467-500; Письма В.Ф. Ходасевича к А.И. Тинякову / Публ.Ю. Колкера // Континент. 1986. No 50. С. 353-370. Изучение литературных связейХодасевича с остальными названными литераторами нуждается прежде всего в серьезномдокументировании.

12. Так, 23 марта 1914 г. Б.А. Садовскойписал А.И. Ходасевич: "Вы знаете, что желание Ваше для меня закон, а потомустихи Терентьева я завтра же доставлю Измайлову с просьбой поместить в "Огоньке":больше некуда, а ежели там не удастся, скажу Городецкому, чтобы рассовал помаленьким журналам, в коих он царь и бог" (РГБ, ф. 371, карт. 4, ед. хр. 51,л. 6). Еще более тесными были ее отношения с К.А. Большаковым, с которым,скажем, летом 1916 года она виделась очень часто (см. ее письма к мужу этоговремени РГАЛИ, ф. 537, оп. 1, ед. хр. 88), и не случайно Ходасевич просилее в письме от 20 июня 1916 г. из Коктебеля: "Письма от Большакова береги.На это у меня свои причины" (РГАЛИ, ф. 537, оп. 1, ед. хр. 45. Л. 12). ПисьмаБольшакова к А.И. Ходасевич см.: РГБ, ф. 371, карт. 2, ед. хр. 51. См. такжерецензию Ходасевича на "Поэму событий" Большакова и комментарий к ней (ХодасевичВладислав. Собрание сочинений. Т. II. С. 232, 509-510).

13. ИРЛИ, ф. 562, оп. 3, ед. хр. 1246.Л. 12. В 1916 г. Брюсов действительно довольно много писал в "Русских ведомостях",однако рецензия на книгу Волошина была напечатана в "Русской мысли" (1916.No 6).

14. Колкер Ю. Цит. соч. С. 17. Курсивавтора.

15 Сурат И. Пушкинист Владислав Ходасевич.М., 1994.

16 ГРМ, ф. 97, ед. хр. 290. Л. 13об. Овнутренних препятствиях при обращении к Маковскому см. в письме Ходасевичак Г.И. Чулкову от 29 августа 1915: "Посылаю Вам статью о Ростопчиной. Хорошобы ее поскорее напечатать в "Аполлоне". Предложите ее Маковскому Нехочу писать Маковскому сам, ибо как раз о самом важном, о деньгах, мне с нимне хочется переписываться" (РГБ, ф. 371, карт. 5, ед. хр. 12. Л. 24 об). Опричинах, заставивших "Аполлон" отвергнуть статью см. в письме Ходасевичак Чулкову от 15 сентября: "Лозинский мне прислал письмо с кучею комплиментови сообщением, что Р<остопчи>на слишком принадлежит истории. Но о каких жестатьях по истории поэзии они мечтают? Понимаю, но смутно: вероятно, он хотелсказать, что кроме истор интереса Р<остопчи>на ценности не представляет.Так, что ли? Впрочем, это не важно" (Там же. Л. 1920). Статья была Чулковымустроена в "Русскую мысль", на что Ходасевич дал согласие в письме от 7 сентября.

17. См. ст. В. Вейдле "Петербургская поэтика"(Вейдле В. О поэтах и поэзии. Paris, [1973]. С. 102-126) и тезисы:Тименчик Р.Д. К изучению языка русской поэзии ХХ века // МатериалыXXVI научной студенческой конференции / Тартуский гос. университет. Тарту,1971. С. 58-59.

18. Письмо от 26/13 апреля 1908 из Неаполя// РГБ, ф. 386, карт. 38, ед.хр. 20. Л. 23об. Б.Н. Андрей Белый. Рецензия,о которой идет речь, отзыв о второй книге рассказов Н. Телешева (Весы. 1908,No 3).

19. РГАЛИ, ф. 1714, оп. 1, ед. хр. 17. Л.2 2об. "Литературный силуэт", о котором идет речь здесь и в предыдущем письме,"Максим Горький на Капри (Литературный силуэт)" // Астраханец. 1908, 5 мая;то же Тифлисский листок. 1908, 15 мая. Гораздо более ироническую характеристикуГорькому давал ездивший вместе с Петровской С.А. Ауслендер. Вернувшись изИталии, он сообщал Г.И. Чулкову 7 мая: "Есть у меня очень пикантный фельетон:очерк о Капри и о Горьком. Любопытные и неожиданные мнения Горького о новойлитературе. Он принял декадентов, всех целиком, от Брюсова до Ремизова. Нетли каких-нибудь газетных возможностей. Не дешевле 20 к<опеек> за строчку ведьна Капри съездить и Горького посетить не шутки. Там и о Тиберии, и о мальчикахКруппа, и защита Великого Максима с точки зрения его голубых глаз. Кажется,эта тема достаточно нова и пикантна для 20 коп." (РГБ. ф. 371, карт. 2, ед.хр. 46. Л. 26-26 об). Несколько по-другому об этом же замысле он писал 10мая В.Ф. Нувелю: "Мое "Итальянское путешествие" будет полно трогательных,изысканных и веселых приключений, некоторые главы его, вероятно, останутсятолько для друзей, так: о банях Тиберия и о мальчиках Круппа на Капри (онибудут изгнаны благочестивыми рассуждениями о М. Горьком, его голубых глазах,белой вилле и т.п.), а также мысли, пришедшие в тайной комнате Casa del Vettiв Помпеи" (РГАЛИ, ф. 781, оп. 1, ед. хр. 1. Л. 66 об). Получившийся в результатефельетон см.: Ауслендер С. "Кукольное царство" (Очерк) // Золотое руно.1908. No 6.

20. Приведу цитату из письма Ходасевичак жене от 4 октября 1918 года, где непосредственно передано впечатление отличности его в самом начале знакомства: "Вчера был у Горького. Чем кончится,еще не знаю. Он мил, но суховат. Человека не замечает, а потому с ним трудно"(РГАЛИ, ф. 537, оп. 1, ед. хр. 47. Л. 1). И характерно, что для литературнойигры Ходасевич считает нужным попросить ее: "Скажи Пате и Борису (П.П. Муратовуи, вероятно, Б.А. Грифцову. - Н.Б.) вскользь, что Горький мне не понравился"(Письмо от 12 октября // Там же. Л. 4 об).

21. Письмо к Г.И. Чулкову от 21 декабря1920 г. // Опыты. 1994. No 1. С. 95. Публ. Инны Андреевой. Печ. с небольшимуточнением по автографу.

22. Из писем к А.И. Ходасевич // РГАЛИ,ф. 537, оп. 1, ед. хр. 49, л. 7, 99 об. Частично опубликовано: ХодасевичВладислав. Стихотворения. Л., 1989. С. 31.

23. Чуковский Николай. Литературныевоспоминания. М., 1989. С. 104-105.

24. Два письма Ходасевича к Фроману опубликованыС.В. Поляковой (под псевдонимом "Серафима Полянина") // Часть речи. Нью-Йорк,1980. С. 292-296.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Ходасевич в московском и петроградском литературном кругу