Барт Р. Литература и Мину Друэ

Р. Барт

ЛИТЕРАТУРА И МИНУ ДРУЭ

(Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. - М., 1994. - С. 48-56)

Долгое время Мину Друэ воспринималась как некая детективная тайна: она илине она? Тайну эту пытались разгадать при помощи обычных приемов полицейскогорасследования (исключая разве что пытки!): дознание, наложение секвестра, графологический,психотехнический и текстологический анализ документов. Если общество обращаетсячуть ли не к судебным органам для разрешения "поэтической" загадки,нетрудно догадаться, что оно это делает не из одной только любви к поэзии, апотому, что образ поэта-ребенка представляется ему экстраординарным и в то жевремя необходимым: это образ, который следует проанализировать с наивозможнойнаучной точностью, поскольку именно он лежит в основе стержневого мифа о безответственности(гений, ребенок и поэт - всего лишь сублимированные персонажи этого мифа).

В ожидании объективных доказательств все, кто принял участие в судебных дебатах(а таких было немало), имели возможность опереться лишь на некое нормативноепредставление о том, что такое ребенок и что такое поэзия, - представление,которое они черпали из собственного внутреннего опыта. Все рассуждения о феноменеМину Друэ по природе своей тавтологичны и не обладают никакой доказательнойсилой: я не могу доказать, что предложенные мне стихи и вправду написаны ребенком,если мне заранее не известно, что такое детство и что такое поэзия: дознаниепревращается в порочный круг. Это - еще один пример иллюзорности той полицейскойнауки, которая столь рьяно проявила себя в деле старика Доминичи: целиком иполностью опираясь на тиранию правдоподобия, она вырабатывает нечто вродезамкнутой в самой себе истины, старательно отмежевывающейся как от реальногообвиняемого, так и от реальной проблемы; любое расследование подобного родазаключается в том, чтобы все свести к постулатам, которые мы сами же и выдвинули:для того, чтобы быть признанным виновным, старику Доминичи нужно было подойтипод тот "психологический" образ, который заранее имелся у генеральногопрокурора, совместиться, словно по волшебству, с тем представлением о преступнике,которое было у заседателей, превратиться в козла отпущения, ибо правдоподобиеесть не что иное, как готовность обвиняемого походить на собственных судей.Точно так же допытываться (с тем пылом, с каким это делала пресса) о подлинностипоэзии Мину Друэ значит исходить из некоего готового представления о том, чтотакое детство и что такое поэзия, с фатальной неизбежностью возвращаясь к этомупредставлению, независимо от того, с чем столкнулись по дороге; это значит постулироватьидею нормальности (как ребенка, так и поэзии), в соответствии с которой и надлежитсудить о Мину Друэ; это значит, наконец, как ни суди, требовать от нее и роличуда, и роли жертвы, и роли феномена, и роли продукта, иными словами - магическогопредмета в современном мифе о поэзии и о детстве.

Впрочем, различие реакций и суждений о Мину Друэ проистекает как раз из свободногокомбинирования этих двух мифов. Здесь представлены три мифологические эпохи:кучка запоздалых классиков, по традиции настроенных вражбедно к поэзии-беспорядку,осуждают Мину Друэ безоговорочно: если это вправду ее собственные стихи, утверждаютони, то, значит, это стихи детские, а следовательно, не внушающие доверия, ибоони не "продуманы"; если же эти стихи написаны взрослым, то они такжеклеймят их, поскольку те представляют собой фальшивку. Ближе к нашей современностистоит группа почтенных неофитов, кичащихся тем, что до сих дошел наконец смыслиррациональной поэзии, упивающихся мыслью, что они-таки открыли (в 1955 году!)поэтическую силу детства, и громогласно заявляющих о "чуде", хотядело идет о самом что ни на есть банальном, всем давным-давно известном литературномявлении. Нашлись, наконец, и такие (бывшие ревнители поэзии-детства, поборникиэтого мифа во времена, когда он еще считался авангардистским), кто, утомившисьпод грузом воспоминаний о героических битвах, о знании, которое ныне уже ничемне может устрашиться, взирают на поэзию Мину Друэ скептическим оком (Кокто:"Все девятилетние дети гениальны, за исключением Мину Друэ").Похоже, однако, что представителей четвертого поколения современных поэтов попростуне спросили об их мнении: рассудили, что, коль скоро эти поэты мало известныширокой публике, их ссображения не могут иметь никакой доказательной силы -и как раз постольку, поскольку они не представительствуют от лица какого быто ни было мифа; впрочем, я не думаю, чтобы они нашли в поэзии Мину Друэ нечтосозвучное себе.

Однако считать ли поэзию Мину Друэ произведением ребенка или взрослого (тоесть превозносить ее или порицать) - в любом случае значит признавать наличиеглубочайшей, созданной самой природой, разницы между детскостью и взрослостью,это значит провозглашать ребенка асоциальным существом, по крайней мере - существом,способным к спонтанной самокритике, способным самому себе запрещать употреблениерасхожих слов с единственной целью - показать себя идеальным ребенком: веритьв поэтическую гениальность детства значит верить в своего рода литературныйпартеногенез и в очередной раз объявить литературу даром Богов. Любой отпечаток"культуры" считается в этом случае признаком фальши, словно природаскрупулезно следит даже за самим словоупотреблением, словно ребенок не живетв постоянном осмосе со средой взрослых; метафоричность, образность, неожиданностьоказываются отнесены за счет детства в качестве знаков чистой спонтанности,между тем как на самом деле они суть продукты напряженной (сознательной илибессознательной) работы, предполагают "глубокомыслие", где решающуюроль играет именно степень индивидуальной зрелости.

Итак, каковы бы ни оказались результаты расследования, сама загадка лишенасколько-нибудь значительного интереса, ибо не проливает света ни на детство,ни на поэзию. И уж совсем безразличной эта загадка становится потому, что поэзияМину Друэ - считать ли ее детской или взрослой - представляет собой сугубо историческоеявление: ее можно датировать, и самое меньшее, что здесь следует сказать, такэто то, что ей немногим более восьми лет - возраст самой Мину Друэ. В самомделе, примерно в 1914 г. существовало несколько так называемых малых поэтов,которых авторы наших учебников по литературе, затрудняющихся в классификациинебытия, объединяют под стыдливыми рубриками: "изолированные стихотворцы","запоздавшие стихотворцы", "фантазисты", "интимисты"и т. п. Бесспорно, именно к их числу следует отнести юную Мину Друэ (или еемузу), поставив ее в ряд столь обаятельных поэтов, как г-жа Бюрна-Провен, РожеАллар, или Тристан Клингсор. Поэзия Мину Друэ обладает сходной силой; это благонравная,подслащенная поэзия, целиком основанная на убеждении, что поэтичность - этометафоричность и что поэтическое содержание есть не что иное как выражение элегическихнастроений обывателя. Тот факт, что эта пошловатая прециозность способна сойтиза поэзию, что в связи с ней решаются поминать имя Рембо (этого поэта-ребенкана все времена), говорит о том, что перед нами чистейшей воды миф. Миф, к томуже, совершенно понятный, ибо очевидна функция, выполняемая подобными поэтами:они поставляют публике знаки поэзии, а не саму поэзию; они экономны ивнушают доверие. Суть этой поверхностной и весьма осмотрительной эмансипацииинтимного "мироощущения" прекрасно выразила одна дама - г-жа де Ноай,написавшая в свое время (любопытное совпадение!) предисловие к стихам другого"гениального" ребенка Сабины Сико, скончавшейся в четырнадцатилетнемвозрасте.

Итак, подлинна ли эта поэзия или нет, но она может быть датирована, и датированасовершенно точно. Вместе с тем, получив поддержку прессы, развернувшей целуюкампанию, равно как и ряда авторитетных лиц, она позволяет понять, что именнов нашем обществе считается детством и что - поэзией. Превозносят или поносятопусы семейства Друэ, но они представляют собой неоценимый материал для мифолога.

Прежде всего - перед нами до сих пор не изжитый миф о гениальности. Классикиутверждали, что гениальность - это продукт терпения. Ныне же считается, чтобыть гениальным значит уметь опережать время, уметь в восемь лет делать то,что обычные люди делают в двадцать пять. Оказывается, что это всего лишь вопросэкономии времени: речь идет только о том, чтобы двигаться немного быстрее, чемвсе прочие. Детство тем самым оказывается привилегированным возрастом гениальности.Во времена Паскаля детство считалось потерянным временем; задачу видели в том,чтобы поскорее с ним расстаться. Начиная с романтической эпохи (то есть с эпохитриумфа буржуазности), дело, напротив, идет уже о том, чтобы задержаться в немкак можно дольше. Отныне всякий взрослый поступок, совершенный в детстве (дажезатянувшемся) свидетельствует о его вневременном характере, воспринимается какнечто чудесное именно потому, что совершен авансом. Завышенная оценкаэтого возраста свидетельствует о том, что его рассматривают как особый, замкнутыйв себе возраст, обладающий специфическим статусом - статусом некоей невыразимой,неизъяснимой сущности.

И тем не менее, определяя детство как чудо, нам в тот же самый момент заявляют,что это чудо есть не что иное как раннее овладение взрослыми способностями.Специфика детства оказывается довольно-таки двусмысленной, и это та самая двусмысленность,которая присуща всем предметам классического универсума: подобно сартровскимгорошинам, детство и зрелость оказываются двумя различными, замкнутыми в себе,не сообщающимися и несмотря на это тождественными друг другу возрастами; феноменМину Друэ в том, что, будучи ребенком, она создает взрослую поэзию, принимаетпоэтическую сущность в лоно своей детской сущности. И поражает нас не взаимноеразрушение этих сущностей (что было бы весьма плодотворно), но всего-навсегофакт их поспешного смешения. Это как раз тот самый феномен, который прекрасновыражает сугубо буржуазное понятие вундеркинд (Моцарт, Рембо, РобертоБенци), - объект, вызывающий поклонение в той самой мере, в какой он выполняетобразцовую функцию всякой капиталистической деятельности - выигрывать время,сводить деятельность человеческого существования к проблеме количественной совокупностивременных моментов, каждый из которых имеет свою стоимость.

Разумеется, эта детская "сущность" способна обретать различные формыв зависимости от возраста самих их потребителей: для "модернистов"детство имеет ценность в силу своей иррациональности (в "Экспрессе",я думаю, знакомы с психопедагогикой), откуда и возникает курьезное сопоставлениес сюрреализмом! Однако, по мнению г-на Анрио - противника любого намека на беспорядок,детство должно рождать одну только пленительность и изысканность: ребенок неможет быть ни обыкновенным, ни заурядным, что опять-таки предполагает существованиенекоей идеальной детской природы, дарованной небесами помимо какого бы то нибыло социального детерминизма; думать так - значит оставить за порогом детствабольшую часть детей, считая таковыми лишь благородных отпрысков обывателей.Возраст, когда человек формируется в точном смысле этого слова, то естьактивно впитывает общественное, связанное с социальными условностями начало,парадоксальным образом оказывается для г-на Андрио возрастом "естественности";возраст, в котором ребенок способен совершенно случайно убить другого ребенка(ср. случай, попавший на страницы газет одновременно с делом Мину Друэ), в глазахг-на Анрио является возрастом, когда нельзя иметь ни трезвый, ни насмешливыйум, а можно быть только "непосредственным", "прелестным"и "очаровательным" ребенком.

Все наши комментаторы сходятся между собой в мысли о самодостаточности Поэзии:для всех них Поэзия - это непрерывная цепь находок (так они в простотедушевной именуют метафору). Чем более в стихотворении "образов", темболее удачным оно считается. А между тем лишь слабые поэты создают "живописные"образы или, по крайней мере, не создают ничего, кроме них: весьма наивно онивоспринимают поэтический язык как некую сумму солидных вербальных капиталов;убежденные в том, что поэзия есть средство выражения ирреального, они полагают,что всякий предмет во что бы то ни стало требует перевода, то есть переходаот его определения в словаре "Ларусс" к его метафорическому обозначению;получается, что для поэтизации предмета достаточно назвать его не своим именем.В результате эта сугубо метафорическая поэзия целиком и полностью оказываетсяпродуктом своеобразного поэтического словаря, несколько страничек из которогов свое время дал Мольер; оттуда-то и черпает поэт свое стихотворение, будтоего задача - перевести "прозу" в "стихи". Поэзия Друэ ией подобных как раз и представляет собой такую прилежнейшим образом созданную,нескончаемую метафору, в которой ее ревнители (и ревнительницы) узнают ясныйи властный лик самой Поэзии - их Поэзии (ведь ничто не вызывает такогодоверия как словарь).

Этот переизбыток находок в свою очередь начинает множить восторги: вживаниев стихотворение перестает быть целостным актом, осуществляемым медленно, трудно,со множеством перерывов; оно превращается в море восторгов, аплодисментов, оваций,расточаемых по поводу удачно выполненного акробатического трюка, причем и здесьопять-таки оценка зависит от количества подобных трюков. В данном отношениитексты Мину Друэ оказываются антиподом подлинной Поэзии в той мере, в какойони остаются чужды своеобычному орудию писателя - точности называния; междутем как лишь такая точность способна избавить метафору от ненатуральности, позволитьзасиять ей ослепительной вспышкой истины, вознесшейся над нескончаемыми языковымитрясинами. Даже оставаясь в пределах современной Поэзии (ибо, полагаю, нет никакойсущности Поэзии помимо ее Истории) - поэзии Аполлинера, разумеется, а не поэзииг-жи Бюрна-Провен, - можно с уверенностью утверждать, что ее красота, ее истинарождаются из глубочайшего диалектического сопряжения между жизнью языка и егосмертью, между оплотненностью отдельного слова и однообразной размеренностьюсинтаксиса. Что же касается поэзии Мину Друэ, то она болтлива без умолку, подобнолюдям, не выносящим тишины; она с явной опаской относится к точности слова ичерпает жизненные силы в нагромождении всякого рода театральных эффектов: онасмешивает жизнь с нервозностью.

Но этим-то как раз она и внушает доверие. Вопреки тому, что ее объявляют нина что не похожей, вопреки притворному удивлению и бездне дифирамбов, которымиее приветствуют, сама болтливость этой поэзии, лавина находок и дозированноерасходование всего этого грошового изобилия приводит к появлению мишурных иэкономичных стихов: оказывается, что и здесь господствует закон имитации, одноиз самых драгоценных приобретений буржуазного мира, позволяющего выкачиватьденьги, не ухудшая товарного вида продукции. "Экспресс" не случайновзял Мину Друэ под свое покровительство: ее поэзия - это прямо-таки идеал вмире, где самым тщательным образом закодирован принцип кажимости: Минуведь тоже работает на других: оказывается, чтобы искупаться в роскоши Поэзии,достаточно оплатить труд маленькой девочки.

У подобной поэзии есть, разумеется, и спутник жизни - роман, на свой лад пользующийсястоль же ясным, практичным, декоративным и расхожим языком, идущим по вполнеумеренной цене, - "крепкий" роман, несущий на сееб все парадные знакиромантичности, роман добротный и в то же время недорогой; таково, например,сочинение, получившее Гонкуровскую премию 1955 г. и преподнесенное нам как торжествоздоровой традиции (Стендаль, Бальзак, Золя приходят здесь на смену Моцарту иРембо) над декадентствующим авангардом. Как и в разделе домоводства женскихжурналов, главное здесь заключается в том, чтобы иметь дело с такой литературнойпродукцией, чья форма, назначение и цена известны заранее, так чтобы при покупкеони не преподнесли никаких неприятных сюрпризов: ведь нет никакой опасностив том, чтобы объявить поэзию Мину Друэ ни на что не похожей, коль скоро ее ужес самого начала признали поэзией. Между тем Литература начинается лишь передлицом таких явлений, для которых еще нет названия, которые инородны языку, отправляющемусяна их поиски. Но именно эту плодотворную неизвестность, созидательную смертьнаше общество как раз и порицает в лучшей части своей литературы и изгоняетее, словно беса, - в худшей. Громогласное требование, чтобы Роман был романом,Поэзия - поэзией, а Театр - театром, - эта бесплодная тавтология имеет ту жеприроду, что и законы нашего гражданского кодекса, определяющие право на собственность:все здесь подчинено требованию великой буржуазной задачи, заключающейся в том,чтобы категорию "быть" свести к категории "иметь", а излюбого объекта сделать вещь.

В конечном счете остается лишь проблема самой девочки. Пусть, однако, обществоне предается лицемерным стенаниям: ведь именно оно использует Мину Друэ себена потребу, оно, и оно одно превратило ребенка в жертву. Будучи искупительнойжертвой, приносимой для того, чтобы мир сохранил свою ясность, чтобы поэзия,гениальность и детство (одним словом, все беспорядочное) сделалось вполнеручным, чтобы даже подлинный бунт, когда он разразится, занял место, заранееотведенное ему газетами, - будучи такой жертвой, Мину Друэ является мученицейвзрослого мира, обуянного жаждой поэтической роскоши, это узница, ребенок, похищенныйконформистской действительностью, для которого свобода сводится к невидальщине.Она подобна той малютке, которую нищенка толкает перед собой, тогда как домау нее лежит тюфяк, набитый монетами. Пророним же слезинку над Мину Друэ, всплакнемнад поэзией - вот мы и избавились от Литературы.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Литература и Мину Друэ