Барт Р. Миф сегодня

Р. Барт

МИФ СЕГОДНЯ

(Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. - М., 1994. - С. 72-130)

Что такое миф в наше время? Для начала я отвечу на этот вопрос очень простои в полном соответствия с этимологией: миф - это слово, высказывание.

МИФ КАК ВЫСКАЗЫВАНИЕ

Конечно, миф это не любое высказыванием только в особых условиях речевоепроизведение может стать мифом; в дальнейшем мы установим, каковы эти условия.Но с самого начала необходимо твердо усвоить, что миф - это коммуникативнаясистема, сообщение, следовательно, миф не может быть вещью, конвентом или идеей,он представляет собой один из способов означивания, миф - это форма. Хотя наболее поздних этапах исследования нам придется установить исторические границыэтой формы, условия ее употребления, наполнить ее социальным содержанием, вначаленеобходимо описать миф именно как форму.

Легко убедиться в том, что попытки разграничить разного рода мифы на основеих субстанции совершенно бесплодны: поскольку миф - это слово, то им может статьвсе, что достойно рассказа. Для определения мифа важен не сам предмет сообщения,а то, как о нем сообщается; можно установить формальные границы мифа, субстанциональныхже границ он не имеет. Значит, мифом может стать все что угодно? Я полагаю,что дело обстоит именно так, ведь суггестивная сила мира беспредельна. Любуювещь можно вывести из ее замкнутого, безгласного существования и превратитьв слово, готовое для восприятия обществом, ибо нет такого закона, естественногоили иного, который запрещал бы говорить о тех или иных вещах. Разумеется, деревоесть дерево. Однако у Мину Друэ дерево уже не совсем дерево: оно приукрашено,приспособлено для определенного вида потребления, может вызывать литературныесимпатии и антипатии, какие-то образы, одним словом, оно наделено социальнымузусом, который накладывается на чистую материю.

Разумеется, сразу обо всем не скажешь: сначала одни вещи на какое-то времястановятся жертвой мифа, затем они исчезают, их место занимают другие, в своюочередь становящиеся объектом мифического слова. Существуют ли вещи, фатальносуггестивные, подобно Женщине, о которой говорил Бодлер? Конечно нет: мифы могутбыть очень древними, но вечных мифов не бывает, ибо человеческая история можетпревратить реальность в слово, только от нее одной зависит жизнь и смерть мифическогоязыка. И в древности и в наше время мифология может найти свое основание тольков истории, так как миф - это слово, избранное историей; он не может возникнутьиз "природы" вещей.

Мифическое слово есть сообщение. Оно не обязательно должно быть устным: этоможет быть письмо или изображение, и письменная речь, а также фотография, кинематограф,репортаж, спортивные состязания, зрелища, реклама могут быть материальными носителямимифического сообщения. Сущность мифа не определяется ни тем, о чем он повествует,ни его материальным носителем, так как любой предмет может быть произвольнонаделен значением: стрела, которую приносят в знак вызова, тоже есть сообщение.Очевидно, в перцептивном плане изображение и письменное сообщение, например,воспринимаются сознанием по-разному; сам зрительный образ также может прочитыватьсямногими способами: схема может значить гораздо больше, чем рисунок, копия -больше чем оригинал, карикатура - больше, чем портрет. Но в том-то все и дело,что речь идет не о теоретическом способе репрезентации, а о конкретномизображении, имеющем данное значение, мифическое сообщение формируется из некоторогоматериала, уже обработанного для целей определенной коммуникации; посколькулюбые материальные носители мифа, изобразительные или графические, предполагаютналичие сознания, наделяющего их значением, то можно рассуждать о них независимоот их материи. Эта материя не безразлична, ибо изображение, конечно, более императивно,чем письмо; оно навязывает свое значение целиком и сразу, не анализируя его,не дробя на составные части. Но это различие вовсе не основополагающее, посколькуизображение становится своего рода письмом. как только оно приобретает значимость;как и письмо, оно образует высказывание.

В дальнейшем мы будем называть речевым произведением, дискурсом,высказыванием и т.п. всякое значимое единство независимо от того, являетсяли оно словесным или визуальным; фотография будет для нас таким же сообщением,что и газетная статья; любые предметы могут стать сообщением, если они что-либозначат. Такой общий взгляд на речевую деятельность оправдан, между прочим, историейписьменности; задолго до возникновения нашего алфавита предметы, подобные кипу[1] у инков, или рисунки- пиктограммы были привычнымивидами сообщений. Этим мы не хотим сказать, что мифическое высказывание следуетрассматривать только в плане языка; в действительности изучением мифов должназаниматься общая наука, более широкая, чем лингвистика, имя этой науки семиология.

МИФ КАК СЕМИОЛОГИЧЕСКАЯ СИСТЕМА

Поскольку в мифологии изучаются некие высказывания, эта наука является всеголишь частью более обширной науки о знаках, Ее около сорока лет тому назад предложилсоздать Соссюр под названием семиологии. Тем не менее со времен Соссюраи иногда независимо от него ряд направлении современной научной мысли постоянновозвращается к проблеме значения, психоанализ, структурализм, гештальтпспхология,некоторые новые на правления литературной критики, примером которых могут служитьработы Башляра, изучают факты только в той мере, в какой они что-то значат.Но если речь заходит о значении, возникает необходимость обращения к семиологии.Я не хочу сказать, что все эти виды исследований равным образом относятся ксемиологии; их содержание различно. Однако все они имеют одинаковый статус:это науки о значимостях, они не удовлетворяются поиском фактов самих по себе,они определяют и исследуют факты, что-либо значащие.

Семиология есть паука о формах, поскольку значения изучаются в ней независимоот их содержания. Мне хотелось бы сказать несколько слов о необходимости и ограницах такой формальной науки. Необходимость в семиологии такая же, как инеобходимость во всяком точном научном языке. Нельзя говорить о структурев терминах формы и наоборот. Вполне может быть, что в "жизни" имеется тольконераздельная совокупность структур и форм. Но наука не властна над тем, чтоне выразимо, она должна говорить непосредственно о жизни, если хочет изменитьее. Выступая против некоторых донкихотствующих сторонников синтетического подхода,носящего, увы, платонический характер, всякая научная критика должна идти нанекоторую аскетичность, ми риться с искусственностью аналитического подходаи при этом должна пользоваться соответствующими методами и языками, если быисторическая критика не была так запугана призраком "формализма", она не былабы, вероятно, такой бесплодной; она поняла бы, что специфическое изучение формни в чем не противоречит необходимым принципам целостности и историчности. Совсемнаоборот, чем более специфичны формы той или иной системы, тем более она поддаетсяисторическому анализу. Пародируя известное изречение, я сказал бы, что небольшаядоза формализма удаляет нас от Истории, а значительная формализация возвращаетнас к ней. Можно ли найти лучший пример целостного анализа, чем "Святой Жене"Сартра с его одновременно формальным и историческим, семиологическим и идеологическимописанием святости? Напротив, опасно рассматривать форму как двойственный объект:полуформу и полусубстанцию, наделять форму субстанцией формы. Семиология, невыходящая за собственные рамки, не является метафизической западней: она такаяже наука, как и другие, необходимая, но не исчерпывающая свой предмет. Главное- это понять, что единство объяснения достигается не отсечением того или иногоподхода, а, если следовать Энгельсу, диалектической взаимосвязью специальныхнаук, которые привлекаются в том или ином случае. То же самое относится и кмифологии: она одновременно является частью семиологии как науки формальнойи идеологии как науки исторической; она изучает оформленные идеи [2].

Напомню теперь, что в любого рода семиологической системе постулируется отношениемежду двумя элементами: означающим и означаемым. Это отношение связывает объектыразного порядка, и поэтому оно является отношением эквивалентности, а не равенства.Необходимо предостеречь, что вопреки обыденному словоупо треблению, когда мыпросто говорим, что означающее выражает означаемое, во всякой семиологическойсистеме имеются не два, а три различных элемента, ведь то, что я непосредственновоспринимаю, является не последовательностью двух элементов, а корреляцией,которая их объединяет. Следовательно, есть означающее, означаемое и есть знак,который представляет собой результат ассоциации первых двух элементов. Например,я беру букет роз и решаю, что он будет означать мои любовные чувства.Может быть, в этом случае мы имеем лишь означаемое, розы и мои любовные чувства?Нет, это не так, в действительности имеются только розы, "отягощенные чувством".Однако в плане анализа мы выделяем три элемента: "отягощенные чувством" розыс полным основанием могут быть разложены на розы и любовные чувства, и розыи чувства существовали по отдельности до того, как объединиться и образоватьтретий объект, являющийся знаком. Если в жизни я действительно не в состоянииотделить розы от того, о чем они сообщают, то в плане анализа я не имею правасмешивать розы как означающее и розы как знак; означающее само по себе лишеносодержания, знак же содержателен, он несет смысл. Возьмем какой-нибудь темныйкамешек; я могу сделать его что-либо значащим различными способами, пока этоозначающее и только; но стоит мне наделить камешек определенным означаемым (например,он будет означать смертный приговор при тайном голосовании), как он станет знаком.Разумеется, между означающим, означаемым и знаком имеются функциональные связи(как между частью и целым), настолько тесные, что их анализ может показатьсятщетным предприятием, но скоро мы убедимся в том, что различение этих трех элементовимеет первостепенную важность для изучения мифа как семиологической системы.

Конечно, эти три элемента имеют абсолютно формальный характер и им можнопридать различное содержание. Приведем несколько примеров. Для Соссюра, которыйимел дело с семиологической системой особого рода, образцовой с методологическойточки зрения, а именно с языком, означаемое представляет собой концепт, а означающее- акустический образ (психического порядка); связь же концепта с акустическимобразом образует знак (например, слово), то есть конкретную сущность [3].Известно, что Фрейд рассматривал психику как густую сеть отношений эквивалентности,отношений значимости. Один из элементов отношения (я воздержусь от того,чтобы считать его первичным) представляет собой явный смысл поведения, другойже элемент представляет собой скрытый, или действительный, смысл (например,субстрат сновидения), что касается третьего элемента, то и в данном случае онявляется результатом корреляции первых двух элементов. Это само сновидение вего целостности, неудавшееся действие или невроз, которые осмысливаются каккомпромисс, экономия сил, осуществляемая благодаря соединению формы (первыйэлемент) и интенциональной функции (второй элемент). На этом примере легко убедиться,насколько важно различение знака и означающего: для Фрейда сновидение - этоне столько непосредственная данность или латентное содержание, сколько функциональнаясвязь двух элементов. Наконец, в критике Сартра (этими тремя хорошо известнымипримерами я и ограничусь) означаемое представляет сбой изначальный кризис личности(разлука с матерью у Бодлера, называние кражи своим именем у Жене); Литературакак особый дискурс образует означающее, и отно шение между личным переживаниеми дискурсом создает художественное произведение, которое можно определить какзначение. Конечно, эта трехэлементная система, несмотря на неизменность своейформы, не реализуется всегда в одном и том же виде, я еще раз подчеркиваю, чтоединство семиологии существует на уровне формы, а не содержания; сфера ее примененияограничена, она имеет дело только с одним языком, только с одной операцией прочтениемили расшифровкой.

В мифе мы обнаруживаем ту же трехэлементную систему, о которой я только чтоговорил: означающее, означаемое и знак. Но миф представляет собой особую системуи особенность эта заключается в том, что он создается на основе некоторой последовательностизнаков, которая существует до него; миф является вторичной семиологическойсистемой. Знак (то есть результат ассоциации, концепта и акустического образа)первой системы становится всего лишь означающим во второй системе. Стоит напомнитьеще раз, что материальные носители мифического сообщения (собственно язык, фотография,живопись, реклама, ритуалы, какие-либо предметы и т.д.), какими бы различнымиони ни были сами по себе, как только они становятся составной частью мифа, сводятсяк функции означивания, все они представляют собой лишь исходный материал дляпостроения мифа; их единство заключается в том, что все они наделяются статусомязыковых средств. Идет ли речь о последовательности букв или о рисунке, длямифа они представляют собой знаковое единство, глобальный знак, конечный результат,или третий элемент первичной семиологической системы. Этот третий элемент становитсяпервым, то есть частью той системы, которую миф надстраивает над первичной системой.Происходит как бы смещение формальной системы первичных значений на одну отметкушкалы. Поскольку это смещение очень важно для анализа мифа, я попытаюсь изобразитьего с помощью следующей схемы; разумеется, пространственное расположение частейсхемы является здесь всего лишь метафорой.

Из схемы следует, что в мифе имеются две семиологические системы, одна изкоторых частично встроена в другую; во-первых, mb. языковая система, язык (илииные, подобные ему способы репрезентации); я буду называть его языком-объектом,поскольку он поступает в распоряжение мифа, который строит на его основе своюсобственную систему; во-вторых, это сам миф, его можно называть метаязыком,потому что это второй язык, на котором говорят о первом. Когда семиологанализирует метаязык, ему незачем интересоваться строением языка-объекта, учитыватьособенности языковой системы; он берет языковой знак в его целостности и рассматриваетего лишь с точки зрения той роли, которую он играет в построении мифа. Вот почемусемиолог с полным правом одинаково подходит к письменному тексту и рисунку:ему важно в них то свойство, что оба они являются знаками, готовыми дляпостроения мифа; и тот и другой наделены функцией означивания, и тот и другойпредставляют собой язык-объект.

Теперь пора привести один-два примера мифического высказывания. Первый примеря позаимствую у Валери [4]: представьте себе, чтоя ученик пятого класса французского лицея, я открываю латинскую грамматику ичитаю в ней фразу, взятую из басни Эзопа или Федра: quia ego nominor leo. Яоткладываю книгу и задумываюсь: во фразе есть какая-то двусмысленность. С однойстороны, смысл слов совершенно ясен: потому что я зовусь львом. С другойстороны, эта фраза приведена здесь явно для того, чтобы дать мне понять нечтосовсем иное; обращаясь именно ко мне, ученику пятого класса, она ясно говоритмне: я семь пример, который должен проиллюстрировать правило согласования предикативас подлежащим. Приходится даже признать, что эта фраза вовсе не имеет целью передатьмне свой смысл, она весьма мало озабочена тем, чтобы поведать мне нечто о льве,о том, как его зовут; ее истинное конечное значение заключается в том, чтобыпривлечь мое внимание к определенному типу согласования. Отсюда я делаю вывод,что передо мной особая надстроенная семиологическая система, выходящая за рамкиязыка: ее означающее само образовано совокупностью знаков и само по себе являетсяпервичной семиологической системой (я зовусь львом). В остальном же формальнаясхема строится обычным образом: имеется означаемое (я есмь пример на правилаграмматики) и есть глобальное значение, которое представляет собой результаткорреляции означающего и означаемого; ведь ни именование животного львом, нипример на грамматическое правило не даны мне по отдельности.

Возьмем другой пример. Предположим, я сижу в парикмахерской, мне протягиваютномер журнала "Пари-Матч". На обложке изображен молодой африканец во французскойвоенной форме; беря под козырек, он глядит вверх, вероятно, на развевающийсяфранцузский флаг. Таков смысл изображения. Но каким бы наивным я ни был,я прекрасно понимаю, что хочет сказать мне это изображение: оно означает, чтоФранция - это великая Империя, что все ее сыны, независимо от цвета кожи, вернослужат под ее знаменами и что нет лучшего ответа критикам так называемой колониальнойсистемы, чем рвение, с которым этот молодой африканец служит своим так называемымугнетателям. И в этом случае передо мной имеется надстроенная семиологическаясистема: здесь есть означающее, которое само представляет собой первичную семиологическуюсистему (африканский солдат отдает честь, как это принято во французскойармии); есть означаемое (в данном случае это намеренное смешение принадлежностик французской нация с воинским долгом); наконец, есть репрезентация означаемогопосредством означающего.

Прежде чем перейти к анализу каждого элемента ми фологической системы, следуетдоговориться о терминологии. Теперь мы знаем, что означающее в мифе может бытьрассмотрено с двух точек зрений: как результирующий элемент языковой системыили как исходный элемент системы мифологической. Следовательно, нам потребуетсядва термина; в плане языка, то есть в качестве конечного элемента первой системыя буду называть означающее смыслом (я зовусь львом, африканский солдатотдает честь по-французски), в плане мифа я буду называть его формой.Что касается означаемого, то здесь не может быть двусмысленности, и мы оставимза ним наименование концепт. Третий элемент является результатом корреляциипервых двух; в языковой системе это знак, однако дальнейшее использованиеэтого термина кажется неизбежно двусмысленным, поскольку в мифе (и в этом заключаетсяего главная особенность) означающее уже образовано из знаков языка. Третийэлемент мифологической системы я буду называть значением. Употреблениеэтого слова тем более уместно, что миф действительно обладает двойной функцией:он одновременно обозначает и оповещает, внушает и предписывает.

ФОРМА И КОНЦЕПТ

Означающее мифа двулико: оно является одновременно и смыслом и формой, заполненными в то же время пустым. Как смысл означающее предлолагает возможность какого-топрочтения, его можно увидеть, оно имеет чувственную реальность (в противоположностьязыковому означающему, имеющему сугубо психическую природу); означающее мифасодержательно: именование животного львом, приветствие африканского солдата- все это достаточно вероятные события, которые легко себе представить. Какцелостная совокупность языковых знаков смысл мифа имеет собственную значимость,он является частью некоторого события, например, истории со львом или африканцем;в смысле уже содержится готовое значение, которое могло бы оказаться самодостаточным,если бы им не завладел миф и не превратил бы его в полую паразитарную форму.Сам по себе смысл уже есть нечто законченное, он предполагает наличиенекоторого знания, прошлого, памяти, сравнения фактов, идей, решений.

Становясь формой, смысл лишается своей случайной конкретности, он опустошается,обедняется, история выветривается из него и остается одна лишь буква. Происходитпарадоксальная перестановка операций чтения, аномальная регрессия смысла к форме,языкового знака к означающему мифа. Если рассматривать предложение quia egonominor leo исключительно в границах языковой системы, то оно сохраняет в нейвсе свое богатство, полноту, всю отнесенность к конкретным событиям: я - животное,лев, обитаю в такой-то стране, возвращаюсь с охоты и тут от меня требуют, чтобыя поделился своей добычей с телкой, коровой и козой, но поскольку я самый сильный,то присваиваю себе все части добычи, приводя различные доводы, последний изкоторых заключается попросту в том, что я зовусь львом. Однако в мифеданное предложение, становясь формой, не сохраняет почти ничего из этой длиннойцепи событий. Смысл предложения заключал в себе целую систему значимостей, относящихсяк истории, географии, морали, зоологии, литературе. Форма устранила все этобогатство, возникшая в результате бедность содержания требует нового значе ния,которое заполнило, бы эту опустошенную форму. Надо отодвинуть историю со львомна задний план, чтобы освободить место для примера на грамматическое правило,надо заключить в скобки биографию африканского солдата, если мы хотим освободитьобраз от прежнего содержания и подготовить его к приобретению но вого означаемого.

Однако главное здесь заключается в том, что форма не уничтожает смысл, оналишь обедняет его, отодвигает на второй план, распоряжаясь им по своему усмотрению.Можно было бы подумать, что смысл обречен на смертью но это смерть в рассрочку;смысл теряет свою собственную значимость, но продолжает жить, питая собой формумифа. Смысл является для формы чем-то вроде хранилища конкретных событий, котороевсегда находится под рукой, это богатство можно то использовать, то пря татьподальше по своему усмотрению, все время возникает необходимость, чтобы формаснова могла пустить корни в смысле и, впитав его, принять облик природы, нопрежде всего форма должна иметь возможность укрыться за смыслом. Вечная играв прятки между смыслом и формой составляет самую суть мифа. Форма мифа - несимвол; африканский солдат, отдающий честь, не является символом Французскойимперии, он слишком реален для этого, его образ предстает перед нами во всемсвоем богатстве, жизненности, непосредственности, простодушии, неоспоримости.И в то же самое время эта реальность несамостоятельна, отодвинута на второйплан, как бы прозрачна; немного отступив, она вступает в сговор с явившимсяк ней во всеоружии концептом "французская империя"; реальность становится заимствованной.

Обратимся теперь к означаемому. История, которая словно сочится из формы мифа,целиком и полностью впитывается концептом. Концепт всегда есть нечто конкретное,он одновременно историчен и интенционален, он является той побудительной причиной,которая вызывает к жизни миф. Пример на грамматическое правило, французскаяимперия - это все настоящие побудительные причины сотворения мифа. Концепт помогаетвосстановить цепь причин и следствий, движущих сил и интенций. В противоположностьформе концепт никоим образом не абстрактен, он всегда связан с той или инойситуацией. Через концепт в миф вводится новая событийность: в примере на грамматическоеправило, в котором факт именования животного львом предварительно лишается своихконкретных связей, оказываются названными все стороны моего существования: Время,благодаря которому я появился на свет в такую эпоху, когда грамматика являетсяпредметом изучения в школе; История, которая с помощью целой совокупности средствсоциальной сегрегации противопоставляет меня тем детям, которые не изучают латынь;школьная традиция, которая заставляет обратиться в поисках примера к Эзопу илиФедру, мои собственные языковые навыки, для которых согласование предикативас подлежащим есть примечательный факт, заслуживающий того, чтобы его проиллюстрировали.То же самое можно сказать и об африканском солдате, отдающем честь: его смысл,выступая в качестве формы, становится неполным, бедным, лишенным конкретныхсвязей; как концепт "французская империя" он снова оказывается связанным совсем миром в его целостности - с Историей Франции, с ее колониальными авантюрами,с теми трудностями, которые она переживает теперь. Если говорить точнее, в концептвпитывается не сама реальность, а скорее определенные представления о ней, припереходе от смысла к форме образ теряет какое-то количество знаний, но затовбирает в себя знания, содержащиеся в концепте. На самом деле, представления,заключенные в мифологическом концепте, являются смутным знанием, сформировавшимсяна основе слабых, нечетких ассоциаций. Я настоятельно подчеркиваю открытый характерконцепта; это никоим образом не абстрактная, стерильная сущность, а скорее конденсатнеоформившихся, неустойчивых, туманных ассоциаций; их единство и когерентностьзависят прежде всего от функции концепта.

В этом смысле можно утверждать, что фундаментальным свойством мифологическогоконцепта является его предназначенность: пример на грамматическое правилопредназначен для определенной группы учащихся, концепт "французская империя"должен затронуть тот, а не иной круг читателей; концепт точно соответствуеткакой-то одной функции, он определяется как тяготение к чему-то. Это напоминаетнам характер означаемого в другой семиологической системе - во фрейдизме: дляФрейда вторым элементом семиологической системы является латентный смысл (содержание)сновидения, не удавшегося действия, невроза. Фрейд справедливо полагает, чтовторичный смысл поведения является его истинным смыслом, то есть смыслом, соответствующимцелостной глубинной ситуации; он представляет собой. как и мифологический концепт,истинную интенцию поступка.

Означаемое может иметь несколько означающиех; именно так обстоит дело с означаемымв языке и в психоанализе. То же самое можно сказать и о мифологическом концепте:в его распоряжении имеется неограниченное число означающих. Можно подобратьсотни латинских фраз, иллюстрирующих согласование предикатива с подлежащим,можно найти сотни образов, пригодных для обозначения концепта "французская империя".Это говорит о том, что в количественном отношении концепты намного беднееозначающего; часто мы имеем дело всего лишь с воспроизведением одного и тогоже концепта рядом означающих. Если идти от формы к концепту, то бедность и богатствоокажутся в обратном отношении: качественной бедности формы, носительницы разреженногосмысла, соответствует богатство концепта, открытого навстречу всей Истории;количественному же изобилию форм соответствует небольшое число концептов. Повторяющаясярепрезентация одного и того же концепта посредством, ряда форм представляетогромную ценность для мифолога, так как она позволяет произвести расшифровкумифа; ведь постоянство определенного типа поведения дает возможность выявитьего интенцию. Сказанное позволяет утверждать, что нет регулярного соответствиямежду объемом означаемого и объемом означающего; в языке это соответствие пропорционально,оно не выходит за пределы слова или по крайней мере какой-либо конкретной единицы.Напротив, в мифе концепт может соответствовать означающему, имеющему очень большуюпротяженность; например, целая книга может оказаться означающим одного-единственногоконцепта и, наоборот, совсем краткая форма (слово или жест - даже непроизвольный,главное, чтобы он был воспринят) может стать означающим концепта, насыщенногоочень богатой историей. Эта диспропорция между назначающим и означаемым не характернадля языка, но она не является и специфической принадлежностью мифа; например,у Фрейда неудавшееся действие представляет собой такое означающее, ничтожностькоторого совершенно непропорциональна истинному смыслу этого действия.

Я уже говорил о том, что мифические концепты лишены всякой устойчивости: онимогут создаваться, изменяться, разрушаться и исчезать совсем. Именно потому,что они историчны, история очень легко может их упразднить. Эта неустойчивостьпобуждает мифолога прибегать особой терминологии, о которой я хотел бы сказатьздесь несколько слов, поскольку иногда она вызывает к себе ироническое отношение:речь идет о неологизмах. Концепт является составной частью мифа, поэтому еслимы желаем заняться расшифровкой мифов, нам надо научиться давать названия концептам.Некоторые слова можно найти в словаре: Доброта, Милосердие, Здоровье. Гуманностьи т.д. Однако, поскольку мы берем эти концепты из словаря, они не историчныпо определению. В мифологии же чаще всего приходится давать названия эфемернымконцептам, связанным с конкретными обстоятельствами, неологизмы в этом случаенеизбежны. Китай - это одно; представление, которое еще совсем недавно имело нем французскяй обыватель, - это другое; особого рода мешанину из колокольчиков,рикш и курилен опиума можно именовать не иначе, как китайщина. Не оченьблагозвучно? Остается лишь утешиться тем, что неологизмы для обозначения новыхпонятий никогда не произвольны: они создаются на основе вполне осмысленных пропорциональныхотношений [5].

ЗНАЧЕНИЕ

Как нам уже известно, третий элемент семиологической системы представляетсобой не что иное, как результат соединения двух первых элементов; только этотрезультат и дан для непосредственного наблюдения, только он и воспринимаетсянами. Я назвал третий элемент значением. Ясно, что значение и есть сам миф,подобно тому, как соссюровский знак есть слово (точнее, конкретная сущность).Прежде чем описывать свойства значения, надо немного поразмыслить над тем, какимобразом оно создается, то есть рассмотреть способы соотнесения концепта и формыв мифе.

Прежде всего надо отметить, что в мифе два первых элемента совершенно очевидны(в противоположность тому, что имеет место в других семиологических системах,один не "прячется" за другой, оба даны нам здесь, в этом месте (а нетак, что один находится здесь, а другой где-то там). Как это ни парадоксально,но миф ничего не скрывает; его функция заключается в деформировании,но не в утаивании. Концепт вовсе не латентен по отношению к форме; нет ни малейшейнеобходимости прибегать к подсознательному, чтобы дать толкование мифа. Очевидно,мы имеем здесь два различных типа манифестации: форма дана нам прямо и непосредственно,кроме того, она имеет некоторую протяженность. Еще и еще раз надо подчеркнуть,что это полностью обусловлено языковой природой мифологического означающего:поскольку означающее уже обладает определенным смыслом, то оно может манифестироватьсятолько с помощью какого-то материального носителя (в то время как в языке означающеесохраняет свою психическую природу). Если миф выступает в устной форме, протяженностьозначающего линейна (потому что я зовусь львом); если миф представляет собойзрительный образ, его протяженность многомерна (в центре изображения мы видиммундир африканского солдата, выше - черноту его лица, слева - руку, поднятуюв приветствии и т.д.). Таким образом, элементы формы занимают по отношению другк другу определенное место, они находятся в отношении смежности; способ манифестацииформы в данном случае пространственный. Напротив, концепт дается как некая целостность,он представляет собой нечто вроде туманности, более или менее расплывчатогосгустка представлений. Элементы концепта связаны ассоциативными отношениями,он опирается не на протяженность, а на глубину (хотя, возможно, эта метафораслишком пространственна); способ его манифестации мнемонический.

Отношение между концептом и смыслом в мифе есть по существу отношение деформации.Здесь мы наблюдаем определенную формальную аналогию со сложной семиологическойсистемой иного рода, а именно системой психоанализа. Подобно тому, как у Фрейдалатентный смысл поведения деформирует его явный смысл, так и в мифе концептдеформирует смысл. Конечно, эта деформация становится возможной только потому,что сама форма мифа образована языковым смыслом. В простой системе, подобнойязыку, означаемое ничего не может деформировать, поскольку произвольное, полоеозначающее не оказывает ему никакого сопротивления. Но в мифе дело обстоит по-иному,в нем означающее имеет как бы две стороны: одна сторона содержательна - этосмысл (история со львом, африканским солдатом), другая сторона лишена содержания- это форма (поскольку я зовусь львом; африканец - солдат французской армии- отдающий честь - французскому флагу). Очевидно, концепт деформирует содержательнуюсторону, то есть смысл: лев и африканский солдат лишаются своей истории и превращаютсяв пустые фигуры. Пример на правило латинской грамматики деформирует акт называнияльва во всей его конкретной случайности: также и концепт "французская империя"вносит разлад в систему первичного языка, нарушает повествование о фактах, гдеидет речь о приветствии африканцам одетого в солдатскую форму. Однако подобнаядеформация не ведет к полному исчезновению смысла; и лев и африканец присутствуютв мифе, поскольку концепт нуждается в них, их как бы урезают наполовину, отнимаяпамятью но не существование; они упорствуют в своем молчании и в то же времясловоохотливы, их язык целиком поступает в услужение концепту, концепт именнодеформирует смысл, но не упраздняет его, это противоречие можно выразить так:концепт отчуждает смысл.

Никогда не надо забывать о том, что миф - это двойная система; в нем обнаруживаетсясвоего рода вездесущность: пункт прибытия смысла образует отправную точку мифа.Сохраняя пространственную метафору, приблизительность которой я уже подчеркивал,можно сказать, что значение мифа представляет собой некий непрерывно вращающийсятурникет, чередование смысла означающего и его формы, языка-объекта и метаязыка,чистого означивания и чистой образности. Это чередование подхватывается концептом,.которым использует двойственность означающего, одновременно рассудочного иобразного, произвольного и естественного.

Я не хочу заранее оценивать моральные последствия такого механизма, но думаю,что не выйду за пределы объективного анализа, если замечу, что вездесущностьозначающего в мифе очень точно воспроизводит физическую структуру алиби(известно, что это пространственный термин): понятие алиби также предполагаетналичие заполненного и пустого места, которые связаны отношением отрицательнойидентичности ("я не нахожусь там, где вы думаете, что я нахожусь"; "я нахожусьтам, где вы думаете, что меня нет"). Но обычное алиби (например, в уголовномделе) имеет свой конец; в определенный момент реальность прекращает вращениетурникета. Миф же представляет собой значимость и не может рассматриватьсяс точки зрения истины; ничто не мешает ему сохранять вечное алиби; наличие двухсторон у означающего всегда позволяет ему находиться в другом месте, смысл всегдаздесь, чтобы манифестировать форму; форма всегда здесь, чтобы заслонитьсмысл. Получается так, что между смыслом и формой никогда не возникает противоречия,конфликта; они никогда не сталкиваются друг с другом, потому что никогда неоказываются в одной и той же точке. Для сравнения можно привести следующую ситуацию:когда я еду в автомобиле и смотрю в окно, то по своему желанию я могу сосредоточитьвнимание или на пейзаже или на стекле; я смотрю на стекло - и тогда пейзаж отодвигаетсяна второй план, или, наоборот, стекло становится для меня прозрачным и я воспринимаюглубину пейзажа. Результат подобного чередования неизменен: я воспринимаю присутствиестекла и в то же время оно для меня лишено всякого интереса; пейзаж представляетсямне ирреальным и в то же время явлен мне во всей своей полноте. То же самоеможно сказать и об означающем в мифе: его форма пуста, но она есть, его смыслотсутствует, но в то же время он заполняет собой форму. Это противоречие можнозаметить только в том случае, если умышленно прекратить такое чередование формыи смысла и сосредоточиться на каждом из них как на объекте, отличающемся отдругого, если применить к мифу статическую процедуру расшифровки, одним словом,если нарушить его собственную динамику и рассматривать его с позиции не читателя,а мифолога.

Именно двойственность означающего определяет обенности значения в мифе. Мыуже знаем, что миф - это сообщение, определяемое в большей мере своей интенцией(я есмь пример на грамматическое правило), чем своим буквальным смыслом (я зовусьльвом), и тем не менее буквальный смысл, так сказать, обездвиживает, стерилизует,представляет как вневременную, заслоняет эту интенцию. (Причем здесбФранцузская империя? ведь речь идет о конкретном факте: вот бравый солдат-африканецберет под козырек точно так же, как это делают наши парни). Эта фундаментальнаянеднозначность мифического сообщения имеет двоякое следствие для его значения;оно одновременно является уведомлением и констатацией факта.

Миф носит императивный, побудительный характер: отталкиваясь от конкретногопонятия, возникая в совершенно определенных обстоятельствах (урок латыни, Французскаяимперия в опасности), он обращается непосредственно ко мне, стремится добратьсядо меня, я испытываю на себе силу его интенции, он навязывает мне свою агрессивнуюдвусмысленность. Например, путешествуя по Стране басков в Испании [6],я, конечно, могу заметить архитектурное единство зданий, наличие общего стиля,что заставляет меня признать существование особого типа баскского дома как определенногоэтнического продукта. Тем не менее я не могу сказать. что этот единый стилькак-то затрагивает меня, или так сказать, пытается захватить меня; я прекрасноосознаю, что он существовал здесь до меня и без меня, это сложный продукт, обусловленныйдлительным историческим развитием: он не обращается непосредственно ко мне,не побуждает дать ему название, если только я не собираюсь представить его какодин из типов сельского жилища в ряду других. Но если я совершаю прогулку впредместьях Парижа и замечаю в конце какой-нибудь улицы Гамбетта или улицы Жана-Жоресасимпатичный беленький домик, крытый красной черепицей, с деревянными конструкциями,окрашенными в коричневый цвет, с асимметричной крышей и фахверковым фасадом,то начинает казаться, что мне лично приказывают называть это строение баскскимдомом, более того, усматривать в нем сущность "баскскости". В этом случае концепт"баскскость" предстает передо мной как нечто совершенно целенаправленное: онпреследует меня, чтобы заставить распознать совокупность мотивирующих его интенций,концепт выступает передо мной в качестве признака некоей индивидуальной истории,как доверительное сообщение и как приглашение к соучастию; это настоящий призыв,с которым обращаются ко мне владельцы дома. И чтобы этот призыв казался болееповелительным, они пошли на всевозможные ограничения, все, что было оправданнов баскском доме с хозяйственной точки зрения: крытая рига, наружная лестница,голубятня и т.д., все это было отброшено и остался лишь краткий, однозначныйсигнал. Обращение к конкретной личности здесь настолько очевидно, что кажется,будто этот дом только что выстроили именно для меня, он возникает передомной словно по волшебству, и нельзя обнаружить никаких следов тех событий, которыепривели к его возникновению.

Такое слово-призыв есть в то же время застывшее слово; как только оно достигаетменя, оно прерывается, обращается само на себя и достигает статуса всеобщности,оно застывает, становится чистым и безобидным. Направленность концепта вдруготтесняется буквальным смыслом. Происходит нечто вроде задержания в физическоми одновременно в юридическом смысле этого термина: концепт "французская империя"низводит африканского солдата, отдающего честь, до инструментальной роли простогоозначающего. Африканский солдат обращается ко мне от имени французской империи,но в то же время его приветствие застывает, твердеет, превращается во вневременнуюмотивировку, которая должна обосновать факт существования Французскойимперии. На поверхности мифического высказывания не происходит более никакихдвижений, используемое значение прячется за фактом, придавая ему вид официальногоуведомления, однако при этом факт парализует интенцию, обездвиживает ее; чтобысделать ее безобидной, он ее замораживает. Ведь миф есть похищенное и возвращенноеслово. Только возвращаемое слово оказывается не тем, которое было похищено,при возвращении его не помещают точно на прежнее место. Эта мелкая кража, моментнадувательства и составляют за стывшую сторону мифического слова.

Остается рассмотреть последний элемент значения: его мотивированность. Известно,что языковой знак произволен; ничто не заставляет акустический образ деревосоотноситься "естественным образом" с концептом "дерево", в этом случае знакне мотивирован. Однако произвольность имеет свои пределы, которые зависят отассоциативных связей слова; в языке часть знака может создаваться по аналогиис другими знаками (например, говорят не amable, а aimable 'любезный' по аналогиис aime 'любит'). Значение же мифа никогда не является совершенно произвольным,оно всегда частично мотивировано и в какой-то своей части неизбежно строитсяпо аналогии. Чтобы пример на правило латинской грамматики пришел в соприкосновениес фактом именования животного львом, необходима аналогия: согласование предикативас подлежащим. Чтобы концепт "французская империя" мог использовать в своих целяхобраз африканского солдата, необходимо наличие идентичности между его приветствиеми приветствием французского солдата. Мотивированность является не обходимымусловием двойственности мифа; в мифе обыгрывается аналогия между смыслом и формой,нет мифа без мотивированной формы [7]. Чтобы уяснитьсебе всю силу мотивированности мифа, достаточно немного поразмыслить над следующимпредельным случаем. Представьте, что передо мной имеется некая совокупностьпредметов, настолько разнородных, что я не могу обнаружить в ней никакого смысла;кажется, что при отсутствии формы, наделенной заранее смыслом, невозможно обнаружитьникаких отношений аналогии и что возникновение мифа в этом случае невозможно.Однако форма позволяет все-таки вычитать здесь сам беспорядок; она можетнаделить значением сам абсурд, сделать из него миф. Это происходит, например,когда сюрреалистические произведения мифологизируются с позиций здравого смысла;даже отсутствие мотивированности не препятствует возникновению мифа, ибо самоэто отсутствие может быть достаточно объективировано, чтобы его можно было расшифровать,так что в конце концов отсутствие мотивированности становится вторичной мотивированностью,и миф может быть воссоздан.

Мотивированность неизбежна, хотя и носит фрагментарный характер. Прежде всегоона не может быть "естественной", ведь форма черпает свои аналогии из истории.Но аналогия между смыслом и концептом всегда лишь частичная, форма отбрасываетмножество аналогий и сохраняет только некоторые из них, в баскском доме сохраняютсянаклон крыши, выступы балок, но исчезают наружная лестница, крытая рига, налетстарины и т.д. Можно утверждать даже большее: целостный образ исключаетвозникновение мифа или по крайней мере вынуждает мифологизировать только самуего целостность; подобное происходит в плохой живописи, построенной целикомна мифе "заполненности" и "законченности" (этот миф противоположен, но симметриченмифу абсурда: во втором случае форма мифологизирует "отсутствие", в первом -чрезмерную полноту). Но в общем случае миф предпочитает пользоваться бедными,неполными образами, когда смысл оказывается уже довольно тощим, готовым длянаделения его значением: карикатуры, стилизации, символы и т.п. Наконец, необходимоотметить, что всякая мотивация выбирается из ряда других возможных. Так, концепт"французская империя" можно передать с помощью многих означающих, а не толькочерез образ африканского солдата, отдающего честь. Например, французский генералвручает награду сенегальцу, потерявшему в боях руку, сестра милосердия протягиваетцелебный настой лежащему в постели раненому арабу; белый учитель проводит урокс прилежными негритятами: каждый день пресса демонстрирует нам, что запас означающихдля создания мифов неисчерпаем.

Между прочим, следующее сравнение позволит хорошо представить себе сущностьмифа: произвольность значения мифа не большая и не меньшая, чем произвольностьидеограммы. Миф есть идеографическая система в чистом виде, в ней формы ещемотивированы тем концептом, которое они репрезентируют, однако они далеко неисчерпывают всех возможностей репрезентации. И подобно тому, как идеограммав процессе своего развития отошла от концепта и стала ассоциироваться со звуком,становясь все более немотивированной, так и старение мифа можно определить попроизвольности его значения, когда, например, весь Мольер оказывается представленнымворотничком медика.

ЧТЕНИЕ И РАСШИФРОВКА МИФА

Каким образом воспринимается миф? Здесь надо снова обратиться к двойственностиего означающего, которое одновременно является и смыслом и формой. В зависимостиот того, сосредотачивается ли наше внимание на смысле или форме или на том идругом сразу, мы будем иметь три различных типа прочтения мифа [8].

1. Если мы сосредоточимся на полом означающем, то концепт однозначным образомзаполнит форму мифа. В этом случае мы получим простую систему, в которой значениевновь станет буквальным: африканский солдат, отдающий честь, является примеромфранцузской империи, ее символом. Этот тип восприятия характерен длясоздателей мифов, например, для редактора журнала, который берет какой-нибудьконцепт и подыскивает ему форму [9].

2. Если воспринимать означающее мифа как уже заполненное содержанием и четкоразличать в нем смысл и форму, а следовательно, учитывать деформирующее влияниеформы на смысл, то значение окажется разрушенным, и миф будет восприниматьсякак обман: африканский солдат, отдающий честь, превращается в алиби дляконцепта "французская империя". Этот тип восприятия характерен для мифолога;расшифровывая миф, он выявляет происходящую в нем деформацию смысла.

3. Наконец, если воспринимать означающее мифа как неразрывное единство смыслаи формы, то значение становится для нас двойственным, в этом случае мы испытываемвоздействие механики мифа, его собственной динамики и становимся его читателями:образ африканского солдата уже не является ни примером, ни символом, еще менееего можно рассматривать как алиби; он является непосредственной репрезентациейфранцузской империи.

Два первых типа восприятия статичны и аналитичны; они разрушают миф, выставляянапоказ его интенцию или разоблачая ее, первый подход циничен, второй служитцелям демистификации. Третий тип восприятия динамичен, он представляет собойпотребление мифа в соответствии с теми целями, ради которых он был создан; читательпереживает миф как историю одновременно правдивую и ирреальную.

Если мы хотим ввести мифическое построение в рамки общей истории, объяснить,каким образом оно отвечает интересам того или иного общества, словом, перейтиот семиологии к идеологии, тогда, очевидно, необходимо обратиться к третьемутипу восприятия; основную функцию мифов можно выявить, обращаясь именно к ихпотребителю. Как он потребляет миф сегодня? Если он воспринимает егос наивной непосредственностью, какой толк от этого мифа? Если же он прочитываетмиф аналитически, подобно мифологу, то какая польза от алиби, содержащегосяв нем? Если потребитель мифа не может разглядеть к образе африканского солдатаконцепт "французская империя", значит наделение образа этим значением оказалосьбесполезным, если же он непосредственно усматривает этот концепт, то миф оказываетсявсего лишь открытым политическим заявлением. Одним словом, интенция мифа оказываетсяили слишком затемненной, чтобы оказать эффективное воздействие, или слишкомявной, чтобы ей поверили. Где же двойственность значения в том и другом случае?

Однако это мнимая альтернатива. Миф ничего не скрывает и ничего не афиширует,он только деформирует, миф не есть ни ложь, ни искреннее признание, он естьискажение. Сталкиваясь с альтернативой, о которой я только что говорил, мифнаходит третий выход. Поскольку первые два типа восприятия угрожают мифу полнымразрушением, то он вынужден идти на какой-то компромисс, миф и является примеромтакого компромисса; ставя перед собой цель "протащить" интенциональный концепт,миф не может положиться на язык, поскольку тот либо предательским образом уничтожаетконцепт, когда пытается его скрыть, либо срывает с концепта маску, когда егоназывает. Создание вторичной семиологической системы позволяет мифу избежатьэтой дилеммы, оказавшись перед необходимостью сорвать покров с концепта илиликвидировать его, миф вместо этого натурализует его.

Теперь мы добрались до самой сути мифа, которая заключается в том, что онпревращает историю в природу. Становится понятным, почему в глазах потребителеймифов интенция, навязывание концепта могут быть совершенно явными и в тоже время не казаться своеко рыстными. Причина, которая побуждает порождать мифическоесообщение, полностью эксплицитна, но она тотчас застывает как нечто "естественное"и воспринимается тогда не как внутреннее побуждение, а как объективное основание.Если я прочитываю образ африканского солдата, отдающего честь, как простой символфранцузской империи, мне необходимо отвлечься от самой реальности образа, ибо,будучи низведен до роли простого орудия, он оказывается дискредитированным вмоих глазах. Напротив, если я расшифровываю приветствие африканского солдатакак алиби колониализма. я тем более разрушаю миф, так как мне совершенно яснаего побудительная причина. Однако для потребителя мифа результат будет совершенноиным: все происходит так, словно образ естественным путем продуцируетконцепт, словно означающее является основанием означаемого; миф возникает втот самый момент, когда Французская империя начинает восприниматься как естественноеявление, миф представляет собой такое слово, в оправдание которого приведеныслишкомсильные доводы.

Вот еще один пример, который позволяет ясно представить себе, как потребителюмифа удается рационализировать означаемое мифа с помощью означающего. Июль,я читаю "Франс-Суар" и мне бросается в глаза набранный жирным шрифтом заголовок:

PRIX: PREMIER FLECHISSEMENT LEGUMES:

LA BAISSE EST AMORCEE

ПОНИЖЕНИЕ ЦЕН: ПЕРВЫЕ ПРИЗНАКИ

ОВОЩИ: НАМЕТИЛОСЬ ПОНИЖЕНИЕ

Быстро набросаем семиологическую схему. Пример пред ставляет собой речевоевысказывание, первичная система является чисто языковой. Означающее вторичнойсистемы состоит из определенного числа лексических единиц (слова: premier 'первое',amorcee 'наметилось', la - определенный артикль при слове la baisse 'понижение'),или типографских приемов: крупные буквы заголовка, под которым читателю обычносообщаются важнейшие новости. Означаемое, или концепт, придется назвать неизбежным,хотя и варварским неологизмом - правительственность, ибо Правительствопредставляется в большой прессе как Квинтэссенция эффективности. Отсюда со всейясностью вытекает значение мифа: цены на фрукты и овощи понижаются, потому чтотак постановило правительство. Но в данном, в общем-то нетипичном, случае самагазета, чтобы обезопасить себя или сохранить приличия, двумя строками ниже разрушиламиф, который только что породила; она добавляет (правда, более мелким шрифтом):"Понижению цен способствует сезонное насыщение рынка". Этот пример поучителенв двух отношениях. Во-первых, он с полной очевидностью показывает, что миф основанна внушении, он должен производить непосредственный эффект, неважно, что потоммиф будет разрушен, ибо предполагается, что его воздействие окажется сильнеерациональных объяснений, которые могут опровергнуть его позже. Это означает,что прочтение мифа совершается мгновенно. Вот я ненароком заглядываю в газету"Франс-Суар", которую читает мой сосед, при этом я улавливаю один только смысл,но с его помощью я вычитываю истинное значение: я обнаруживаю наличие действийправительства в понижении цен на фрукты и овощи. И этого достаточно. Более внимательноечтение мифа никоим образом не увеличит и не ослабит силу его воздействия, мифнельзя ни усовершенствовать, ни оспорить; ни время, ни наши знания не способнычто-либо прибавить или убавить. Натурализация концепта, которую я только чтоопределил как основную функцию мифа, в данном примере представлена в образцовомвиде. В первичной системе (сугубо языковой) причинность имеет в буквальном смыслеслова естественный характер, цены на овощи и фрукты падают, потому что наступилсезон. Во вторичной системе (мифологической) причинность искусственна, фальшива,но каким-то образом ей удает ся проскользнуть в торговые ряды Природы. В результатемиф воспринимается как некое безобидное сообщение и не потому, что его интенциискрыты (в таком случае они утратили бы свою эффективность), а потому, что онинатурализованы.

Потреблять миф как безобидное сообщение читателю помогает тот факт, что онвоспринимает его не как семиологическую, а как индуктивную систему; там, гдеимеется всего лишь отношение эквивалентности, он усматривает нечто вроде каузальности:означающее и означаемое представляются ему связанными естественным образом.Это смешение можно описать иначе: всякая семиологическая система есть системазначимостей, но потребитель мифа принимает значение за систему фактов: миф воспринимаетсякак система фактов, будучи на самом деле семиологической системой.

МИФ КАК ПОХИЩЕННЫЙ ЯЗЫК

В чем суть мифа? В том, что он преобразует смысл в форму, иными словами,похищает язык. Образ африканского солдата, бело- коричневый баскский домик,сезонное понижение цен на фрукты и овощи похищаются мифом не для того, чтобыиспользовать их в качестве примеров или символов, а для того, чтобы с их помощьюнатурализовать Французскую империю, пристрастие ко всему баскскому, Правительство.Всякий ли первичный язык неизбежно становится добычей мифа? Неужели нет такогосмысла, который смог бы избежать агрессии со стороны формы? В действительностивсе, что угодно, может подвергнуться мифологизации, вторичная мифологическаясистема может строиться на основе какого угодно смысла и даже, как мы уже убедились,на основе отсутствия всякого смысла. Но разные языки по-разному сопротивляютсяэтому. Обычный язык оказывает слабое сопротивление и похищается мифом чаще всего.В нем самом уже содержатся некоторые предпосылки для мифологизации, зачаткизнакового механизма, предназначенного для манифестации интенций говорящего.Это то, что можно было бы назвать экспрессивностью языка; так, повелительноеили сослагательное наклонение представляют собой форму особого означаемого,отличающегося от смысла; означаемым здесь является мое желание или просьба.По этой причине некоторые лингвисты определяют индикатив как нулевое состояние,или нулевую степень по отношению к повелительному или сослагательному наклонению.Однако в полностью сформировавшемся мифе смысл никогда не находится в нулевойстепени, и именно поэтому концепт имеет возможность деформировать его, то естьнатурализовать. Следует еще раз напомнить о том, что отсутствие смысла никоимобразом не есть его нулевая степень, поэтому миф вполне может воспользоватьсяотсутствием смысла и придать ему значение абсурда, сюрреалистичности и т.д.И только действительно нулевая степень могла бы оказать настоящее сопротивлениемифу.

Обычный язык легко может стать добычей мифа и по другой причине. Дело в том,что языковой смысл редко бывает с самого начала полным, не поддающимся деформации.Это объясняется абстрактностью языкового концепта; так, концепт дереводовольно расплывчат, он может входить во множество различных контекстов. Разумеется,в языке есть целый набор средств конкретизации (это дерево, дерево, котороеи т.д.). Но тем не менее вокруг конечного смысла всегда остается некий ореолдругих виртуальных смыслов, смысл почти всегда поддается той или иной интерпретации.Можно сказать, что язык предлагает мифу ажурный смысл. Миф способен легко внего проникнуть и разрастись там, происходит присвоение смысла посредством колонизации.(Например, мы читаем: La baisse est amorcee 'понижение цен уже наметилось'.Но о каком понижении идет речь? О сезонном или санкционированном правительством?Значение мифа паразитирует на наличии артикля, пусть даже определенного, передсуществительным).

Если смысл оказывается слишком плотным и миф не может в него проникнуть, тогдаон обходит его с тыла и присваивает целиком. Такое может случиться с математическимязыком. Сам по себе этот язык не поддается деформации, потому что он принялвсе возможные меры предосторожности против какой-либо интерпретации,и никакое паразитарное значение не способно в него внедриться. Именно поэтомумиф присваивает его целиком, он может взять какую- нибудь математическую формулу(E=mc2) и превратить ее неизменный смысл в чистое означающее концепта математичности.В этом случае миф похищает то, что оказывает ему сопротивление и стремится сохранитьсвою чистоту. Он способен добраться до всего, извратить все, даже само стремлениеизбежать мифологизации. Таким образом, получается, что чем большее сопротивлениеязык-объект оказывает в начале, тем более податливым оказывается он в конце.Кто сопротивляется всеми средствами, тот и уступает полностью: с одной стороныЭйнштейн, с другой - "Пари-Матч". Этот конфликт можно передать с помощью временногообраза: математический язык есть язык застывший в своей завершенности,и это совершенство достигнуто ценой его добровольной смерти; миф же - это язык,не желающий умирать; из смыслов, которыми он питается, он извлекает ложное деградированноебытие, он искусственно отсрочивает смерть смыслов и располагается в них со всемиудобствами, превращая их в говорящие трупы.

Можно привести еще один пример языка, который изо всех сил сопротивляетсямифологизации: это поэтический язык. Современная поэзия [10]представляет собой регрессивную семиологическую систему. Если миф стремитсяк созданию ультразначений, к расширению первичной системы, то поэзия, наоборот,пытается отыскать инфра-значения в досемиологическом состоянии языка, то естьона стремится трансформировать знак обратно в смысл. В конечном счете, идеалпоэзии - докопаться не до смысла слов, а до смысла самих вещей [11].Вот почему поэзия нарушает спокойствие языка, то есть делает концепт как можноболее абстрактным, а знак как можно более произвольным и ослабляет до пределоввозможного связь означающего с означаемым. "Зыбкая" структура концепта используетсяв максимальной степени; в противоположность прозе поэтический знак пытаетсявыявить весь потенциал означаемого в надежде добраться наконец до того, чтоможно назвать трансцендентальным свойством вещи, ее естественным (а не человеческим)смыслом. Отсюда эссенциалистские амбиции поэзии, ее убежденность в том, чтотолько она может уловить смысл вещи самой по себе, причем именно в тоймере, в какой она, поэзия, претендует на то, чтобы быть антиязыком. В общемможно сказать, что из всех пользующихся языком поэты менее всего формалисты,ибо только они полагают, что смысл слов - всего лишь форма, которая ни в коеймере не может удовлетворить их как реалистов, занимающихся самими вещами. Поэтой причине современная поэзия всегда выступает в роли убийцы языка, представляетсобой некий пространственный, конкретно-чувственный аналог молчания. Поэзияпротивоположна мифу; миф - это семиологическая система, претендующая на то,чтобы превратиться в систему фактов, поэзия - это семиологическая система, стремящаясяредуцироваться до системы сущностей.

Однако и в данном случае, как и в случае с математическим языком, сила сопротивленияпоэзии делает ее идеальной добычей для мифа, видимый беспорядок знаков - поэтическийлик ее сущности - присваивается им и трансформируется в пустое означающее, предназначенноедля означивания концепта "поэзия". Этим объясняется непредсказуемыйхарактер современной поэзии: отчаянно сопротивляясь мифу, она все же сдаетсяему, связанная по рукам и ногам. Напротив, правильность классическойпоэзии была результатом сознательной мифологизации, и явная произвольность мифав данном случае представлялась как своего рода совершенство, поскольку равновесиесемиологической системы зависит от произвольности ее знаков.

Впрочем, добровольное подчинение мифу определяет всю нашу традиционную Литературу.Согласно принятым нормам эта Литература является типичной мифологической системой:в ней есть смысл - смысл дискурса, есть означающее - сам этот дискурс, но ужекак форма или письмо, есть означаемое - концепт "литература" и есть, наконец,значение - литературный дискурс. Я затронул эту проблему в работе "Нулевая степеньписьма", которая в целом представляет собой исследование по мифологии языкалитературы. В ней я определил письмо как означающее литературного мифа, то естькак форму, уже наполненную смыслом, которую концепт "Литера тура" наделяет вдобавокновым значением [12]. Я высказал мысль,, что история,постоянно меняющая сознание писателя, привела примерно в середине прошлого столетияк моральному кризису языка литературы, обнаружилось, что письмо выступает вроли означающего, а Литература - в роли значения. Отвергнув ложную естественностьтрадиционного языка литературы, писатели стали проявлять тяготение к некоемуантиприродному языку. Ниспровержение письма явилось тем радикальным актом, спомощью которого ряд писателей попытался отринуть литературу как мифологическуюсистему. Каждый из таких бунтов был убийствен для Литературы как значения, каждыйтребовал сведения литературного дискурса к обычной семиологической системе,а в случае с поэзией - даже к досемиологической системе. Это была задача огромногомасштаба, которая требовала радикальных средств; известно, что кое-кто зашелтак далеко, что потребовал просто-напросто уничтожить дискурс, превратить егов молчание, реальное или транспонированное, которое представлялось единственнодейственным оружием против главного преимущества мифа: его способности постоянновозрождаться.

Чрезвычайно трудно одолеть миф изнутри, ибо само стремление к избавлению отнего немедленно становится в свою очередь его жертвой; в конечном счете мифвсегда означает не что иное, как сопротивление, которое ему оказывается. Поправде говоря, лучшим оружием против мифа, возможно, является мифологизацияего са мого, создание искусственного мифа, и этот вторичный миф будетпредставлять собой самую настоящую мифологию. Если миф похищает язык, почемубы не похитить миф? Для этого достаточно сделать его отправной точкой третьейсемиологической системы, превратить его значение в первый элемент вторичногомифа. Литература дает нам несколько замечательных примеров таких искусственныхмифов. Я остановлюсь здесь на романе Флобера "Бувар и Пекюше". Его можно назвать.экспериментальным мифом, мифом второй степени. Бувар и его друг Пекюше воплощаютопределенный тип буржуа (который, впрочем, находится в состоянии конфликта сдругими слоями буржуазии). Их дискурс уже представляет собой мифическоеслово; оно, конечно, имеет свой собственный смысл, но этот смысл есть не чтоиное, как полая форма для означаемого-концепта, в данном, случае - своего родатехнологической ненасытности. Соединение смысла с концептом образует значениеэтой первой мифологической системы, риторику Бувара и Пекюше. Тут-то и вмешиваетсяФлобер (такое расчленение я делаю лишь в целях анализа): на первую мифологическуюсистему, являющуюся второй семиологической системой, он накладывает третью семиологическуюцепь, первым звеном которой выступает значение, то есть результирующий элементпервого мифа. Риторика Бувара и Пекюше становится формой новой системы; концептв этой системе создает сам Флобер на основе своего отношения к мифу, порожденномуБуваром и Пекюше; в этот концепт входит их неутоленная жажда деятельности, илихорадочные метания от единого занятия к другому, короче, то, что я решилсябы назвать (хотя и вижу, как грозовые тучи сгущаются у меня над годовой) бувар-и-пекюшейщиной.Что касается результирующего значения, то для нас это и есть сам роман "Бувари Пекюше". Сила второго мифа заключается в том, что он преподносит первый какнаивность, являющуюся объектом созерцания. Флобер предпринял настоящую археологическуюреставрацию мифического слова, и его можно назвать Виолле-ле-Дюком буржуазнойидеологии определенного типа. Однако, будучи не столь наивным, как Виолле-де-Люк,Флобер прибег при воссоздании мифа к некоторой дополнительной орна ментации,которая служит целям его демистификации. Эта орнаментация (являющаяся формойвторого мифа) характеризуется сослагательностью; между воссозданием речи Бувараи Пекюше в сослагательном наклонении и тщетностью их усилий имеется семиологическаяэквивалентность [13].

Заслуга Флобера (и всех создателей искусственных мифов, замечательные образцыкоторых можно найти в творчестве Сартра) заключается в том, что он дал сугубосемиологическое решение проблемы реализма в литературе. Конечно, заслуга Флобера- не полная, потому что его идеология, согласно которой буржуа есть всего лишьэстетический урод, совершенно нереалистична. Однако он по крайней мере избежалглавного греха в литературе - смешения реальности идеологической и реальностисемиологической. Как идеология реализм в литературе никоим образом не зависитот особенностей языка, на котором говорит писатель. Язык есть форма, он не можетбыть реалистическим или ирреалистическим. Он может быть только мифическим либонемифическим или же, как в романе "Бувар и Пекюше", антимифическим. Однако,к сожалению, реализм и миф не испытывают друг к другу никакой антипатии. Известно,до какой степени мифологична наша так называемая "реалистическая" литература(включая аляповатые мифы о реализме) и как часто наша "нереалистическая" литератураимеет по крайней мере то достоинство, что она минимально мифологична. Очевидно,разумнее всего подходить к реализму того или иного писателя как к сугубо идеологическойпроблеме. Конечно, неверно было бы утверждать, что форма не несет никакой ответственностипо отношению к реальности. Но степень этой ответственности можно определитьтолько в терминах семиологии. Та или иная форма может быть судима (коль скородело доходит до суда) только в качестве значения, а не средства репрезентации.Язык писателя должен не репрезентировать реальность, а лишь означиватьее. Это обстоятельство должно было бы заставить литературных критиков использоватьдва совершенно различных метода: реализм писателя надо рассматривать либо какидеологическую субстанцию (такова, например, марксистская тематика в творчествеБрехта), либо как семиологическую значимость (реквизит, актеры, музыка, цветв драматургии Брехта). Идеалом было бы, очевидно, сочетание этих двух типовкритики; однако постоянной ошибкой является их смешение, хотя у идеологии своиметоды, а у семиологии - свои.

БУРЖУАЗИЯ КАК АНОНИМНОЕ ОБЩЕСТВО

Миф связан с историей двояким образом: через свою лишь относительно мотивированнуюформу и через концепт, который историчен по самой своей природе. Диахроническоеизучение мифов может быть ретроспективным (в этом случае мы создаем историческуюмифологию) или же можно проследить развитие старых мифов до их теперешнего состояния(тогда это будет проспективная мифология). В данном очерке я ограничиваюсь синхроннымописанием современных мифов и делаю это по объективной причине: наше обществоявляется привилегированной областью существования мифических значений. Теперьобъясним, почему это так.

Несмотря на всякие случайные обстоятельства, компромиссы, уступки и политическиеавантюры, несмотря на всевозможные изменения технического, экономического идаже социального порядка, имевшие место в истории Франции, наше общество по-прежнему является буржуазным. Мне известно, что начиная с 1789 г. во Франциик власти последовательно приходили различные слои буржуазии, однако глубинныеосновы общества остаются неизменными, сохраняется определенный тип отношенийсобственности, общественного строя, идеологии. Однако при обозначении этогостроя происходит любопытное явление: когда речь идет об экономике, буржуазияименуется как таковая без особого труда: в этом случае капитализм не скрываетсвоей сущности [14], когда же речь заходит о политике,существование буржуазии признается уже с трудом; так, в Палате депутатов нет"буржуазной" партии. В сфере идеологии буржуазия исчезает вовсе, она вычеркиваетсвое имя при переходе от реальности к ее репрезентации, от экономического человекак человеку размышляющему. Буржуазия довольствуется миром вещей, но не хочетиметь дело с миром ценностей, ее статус подвергается подлинной операции вычеркиванияимени; буржуазию можно определить поэтому как общественный класс, которыйне желает быть названным. Такие слова, как "буржуа", "мелкий буржуа", "капитализм"[15], "пролетариат" [16],постоянно страдают кровотечением, смысл постепенно вытекает из них, так чтоэти названия становятся совершенно бессмысленными.

Явление вычеркивания имени очень важно, оно заслуживает более подробного рассмотрения.В политическом аспекте вытекание смысла из слова "буржуа" происходит через идеюнации. В свое время это была прогрессивная идея, она помогла обществуизбавиться от аристократии; современная же буржуазия растворяет себя в нациии при этом считает себя вправе исключить из нее тех ее членов, которых она объявляетчужеродными (Коммунисты). Этот целенаправленный синкретизм позволяет буржуазиизаручиться поддержкой большого числа временных союзников, всех промежуточныхи, следовательно, "бесформенных" социальных слоев. Несмотря на то, что словонация давно уже в ходу, оно не смогло деполитизироваться окончательно;его политический субстрат лежит совсем близко к поверхности и при определенныхобстоятельствах проявляется совершенно .неожиданно: в Палате депутатов представленылишь "национальные" партии, и номинативный синкретизм афиширует здесь именното, что пытался скрыть: несо ответствие наименования сущности. Мы видим, такимобразом, что политический словарь буржуазии постулирует существование универсальныхсущностей, для буржуазии политика уже есть репрезентация, фрагмент идеологии.

В политическом отношении буржуазия, независимо от притязаний ее словаря науниверсальность, в конце концов наталкивается на сопротивление, ядром которого,по определению, является революционная партия. Но у такой партии в запасе можетбыть лишь политический багаж, ведь в буржуазном обществе нет ни особой пролетарскойкультуры, ни пролетарской морали, ни искусства, в идеологической сфере все те,кто не принадлежит к классу буржуазии, вынуждены брать взаймы у нее. Поэтомубуржуазная идеология способна подчинить себе все, не опасаясь потерять собственноеимя, если она и потеряет его, то никто не станет возвращать его ей, без всякогосопротивления она может подменять театр, искусство, человека-буржуа их вневременнымианалогами. Одним словом, коль скоро постулируется единая и неизменная человеческаяприрода, это дает буржуазии возможность беспрепятственно избавиться от своегоимени, происходит полное отречение от имени "буржуазия".

Разумеется, против буржуазной идеологии время от времени вспыхивают бунты.Их обычно называют авангардом. Однако такие бунты ограничены в социальном отношениии легко подавляются. Во- первых, потому что сопротивление исходит от небольшойчасти той же буржуазии, от миноритарной группы художников и интеллектуалов,у них нет иной публики, кроме той же буржуазии, которой они бросают вызов ив деньгах которой нуждаются, чтобы иметь возможность выразить себя. Во-вторых,в основе этих бунтов лежит четкое разграничение буржуазной этики и буржуазнойполитики, авангард бросает вызов буржуазии только в области искусства и морали;как в лучшие времена романтизма, он опол чается на лавочников, филистеров, ноо политических выступлениях не может быть и речи [17].Авангард испытывает отвращение к языку буржуазии, но не к ее статусу. Нельзясказать, что он прямо одобряет этот статус, скорее он заключает его в скобки:какова бы ни была сила вызова, бросаемого авангардом, в конце концов предметего забот - затерянный, а не отчужденный человек, а затерянный человек - этовсе тот же Вечный Человек [18].

Анонимность буржуазии еще более усугубляется, когда мы переходим от собственнобуржуазной культуры к ее производным, вульгаризированным формам, используемымв своего рода публичной философии, которая питает обыденную мораль, церемониалы,светские ритуалы, одним словом, неписаные нормы общежития в буржуазном обществе.Невозможно свести господствующую культуру к ее творческому ядру, существуетбуржуазная культура, которая заключается в чистом потребительстве. Вся Францияпогружена в эту анонимную идеологию, наша пресса, кино, театр, бульварная литература,наши церемониалы, Правосудие, дипломатия, светские разговоры, погода, уголовныедела, рассматриваемые в суде, волнующие переспективы женитьбы, кухня, о котороймы мечтаем, одежда, которую мы носим, все в нашей обыденной жизни связано стем представлением об отношениях между человеком и миром, которое буржуазиявырабатывает для себя и для нас. Эти "нормализованные" формы мало привлекаютвнимание в силу своей распространенности, которая затушевывает их происхождение;они занимают некое промежуточное положение, не будучи ни явно политическими,ни явно идеологическими, эти формы мирно уживаются с деятельностью партийныхактивистов и дискуссиями интеллектуалов, не представляя почти никакого интересани для первых, ни для вторых, они вливаются в ту необозримую совокупность недифференцированных,незначащих фактов, которую можно назвать одним словом: природа. Однако именнобуржуазная этика пронизывает все французское обществом буржуазные нормы, применяемыеа национальном масштабе, воспринимаются как само собой разумеющиеся законы естественногопорядка; чем шире распространяет буржуазия свои репрезентации, тем более онинатурализуются. Факт существования буржуазии поглощается неким аморфным миром,единственным обитателем которого является Вечный Человек - ни пролетарий, нибуржуа.

Итак, буржуазная идеология легче всего лишается своего имени, проникая в промежуточныеслои общества. Мелкобуржуазные нормы представляют собой отбросы буржуазной культуры,это деградировавшие буржуазные истины, пущенные в коммерческий оборот, обедненные,несколько архаичные, или, если угодно, старомодные. Политический альянс крупнойи мелкой буржуазии уже более века определяет судьбы Франции; если он когда-либонарушался, то лишь на короткое время (1848, 1871, 1936 гг.). Со временем этотальянс становится все теснее, постепенно превращаясь в симбиоз, иногда классовоесознание ненадолго пробуждается, но общая идеология никогда не ставится подсомнение, все "национальные" репрезентации покрыты одним и тем же "естественным"глянцем: пышный свадебный обряд, типично буржуазный ритуал (выставление напокази потребление богатства) никак не вяжется с экономическим статусом мелкой буржуазии,но для мелкобуржуазной четы он становится при помощи прессы, хроники, литературынормой, если не реальной, то по крайней мере воображаемой. Буржуазная идеологияпостоянно внедряется в сознание целого разряда людей, которые лишены устойчивогосоциального статуса и лишь мечтают о нем, тем самым обездвиживая и обедняя своесознание [19]. Распространяя свои представленияпосредством целого набора коллективных образов, предназначенных для мелкобуржуазногопользования, буржуазия освящает мнимое отсутствие дифференциации общественныхклассов: в тот самый момент, когда машинистка, зарабатывающая 25 тысяч франковв месяц, узнает себя в участнице пышной церемонии буржуазного бракосочетания,отречение буржуазии от своего имени полностью достигает своей цели.

Таким образом, отречение буржуазии от своего имени не является иллюзорным,случайным, побочным, естественным или ничего не значащим фактом, оно составляетсущность буржуазной идеологии, акт, при помощи которого буржуазия трансформируетреальный мир в его образ, Историю в Природу. Этот образ интересен также и тем,что он перевернут [20]. Статус буржуазии совершенноконкретен, историчен, тем не менее она создает образ универсального, вечногочеловека; буржуазия как класс добилась господства, основываясь на достиженияхнаучно-технического прогресса, позволяющих непрерывно преобразовывать природу,буржуазная же идеология восстанавливает природу в ее первозданности; первыебуржуазные философы наделяли мир массой значений, давали любым вещам рациональноеобъяснение, под черкивая их предназначенность для человека; буржуазная же идеологиянезависимо от того, является ли она сциентистской или интуитивистской, констатируетли факты или обнаруживает значимости, в любом случае отказывается от объяснений,мировой порядок может считаться самодостаточным или неизъяснимым, но ни когдазначимым. Наконец, первоначальное представление об изменчивости мира, о егоспособности к совершенствованию приводит к созданию перевернутого образа человечества,которое предстает неподвижным, вечно тождественным самому себе. Одним словом,в современном буржуазном обществе переход от реальности к идеологии можно определитькак переход от антифизиса к псевдофизису.

МИФ КАК ДЕПОЛИТИЗИРОВАННОЕ СЛОВО

И вот мы снова возвращаемся к мифу. Семиология учит нас, что задача мифазаключается в том, чтобы придать исторически обусловленным интенциям статусприродных, возвести исторически преходящие факты в ранг вечных. Но такой способдействий характерен именно для буржуазной идеологии. Если наше общество объективноявляется привилегированной сферой мифических зна чений, то причина этого кроетсяв том, что миф безусловно является наиболее удобным средством той идеологическойинверсии, которая характерна для нашего общества, на всех уровнях человеческойкоммуникации с .помощью мифа осуществляется превращение антифизиса впсевдофизис.

Внешний мир поставляет мифу некоторую историческую реальность, и, хотя еевозникновение может относиться к очень давним временам, она определяется темспособом, которым была произведена и использована людьми; миф же придает этойреальности видимость естественности. Подобно тому, как буржуазная идеологияхарактеризуется отречением буржуазии от своего имени, так и существо мифа определяетсяутратой вещами своих исторических свойств; в мифе вещи теряют память о своемизготовлении. До мифологизации внешний мир являет собой диалектическую взаимосвязьразличных видов человеческой деятельности, поступков; после мифологической обработкион предстает в виде гармонической картины неизменных сущностей. Проделываетсянекий фокус: реальность опрокидывают, вытряхивают из нее историка и заполняютприродой; в результате вещи лишаются своего человеческого смысла и начинаютозначать лишь то, что человек к ним непричастен. Функция мифа заключается вопустошении реальности, миф - это буквально непрерывное кровотечение, истекание,или, если угодно, испарение смысла, одним словом, ощутимое его отсутствие.

Теперь можно дополнить семиологическое определение мифа в буржуазном обществе:миф есть деполитизированное слово. Политику надо понимать, конечно,в глубинном смысле, как сококупность человеческих связей, образующих реальнуюсоциальную структуру, способную творить мир. Особенно надо подчеркнуть активнуюзначимость префикса де-; с его помощью обозначается некоторый операциональныйакт, непрерывно актуализируется своего рода ренегатство. Так, в образе африканскогосолдата элиминируется, конечно, не концепт "французская империя" (напротив,именно его и должен репрезентировать образ), элиминируется исторический, преходящийхарактер колониализма, то есть его созданность. Миф не отрицает вещей,наоборот, его функция - говорить о них, но он очищает их, делает безобидными,находит им обоснование в вечной и неизменной природе, придает им ясность, характернуюне для объяснения, а для констатации фактов. Если мы констатируем существованиефранцузской империи, не объясняя ее, тем самым мы недалеки от того, чтобы считатьее чем-то естественным, само собой разумеещимся; и тогда мы можем чувствоватьсебя спокойно. При переходе от истории к природе миф действует экономно, онуничтожает сложность человеческих поступков, придает им простоту сущностей иэлиминирует всякую диалектику, пресекает всякие попытки проникнуть по ту сторонунепосредственно наблюдаемого; он творит мир без противоречий, потому что в немнет глубины, и располагает его перед нашим взором во всей его очевидности, безмятежнойясности; кажется, что вещи значат что- то сами по себе [21].

Однако, если миф всегда представляет собой деполитизированное слово, значит,реальность всегда политизирована? Достаточно ли заговорить о вещи как о частиприроды, чтобы она мифологизировалась? На это можно ответить вслед за Марксом,что самый естественный предмет содержит в себе хотя бы слабый и нечеткий следполитики, в нем присутствует более или менее ясное воспоминание о действияхчеловека, который произвел этот предмет или приспособил, использовал, подчинилили отбросил его [22]. Когда мы имеем дело с языком-объектом, на котором высказывают что-то, этот след легко обнаружить;в случае же метаязыка, на котором говорят о чем-то, это сделать гораздотруднее. Но в мифе всегда есть метаязыковое начало; деполитизация, которой онзанимается, зачастую происходит на основе уже натурализованной реальности, лишеннойполитического характера, с помощью некоего общего метаязыка, созданного длявоспевания вещей, а не для воздействия на них. Разумеется, длятого, чтобы деформировать такой предмет, как дерево, мифу потребуется гораздоменьше усилий, чем для деформации образа суданского солдата; в последнем случаеполитический заряд совершенно очевиден, и необходимо большое количество мнимойприроды, чтобы нейтрализовать его, в первом же случае политический заряд далеконе очевиден, он нейтрализован вековыми наслоениями метаязыка. Таким образом,следует различать сильные и слабые мифы; в сильных мифах политический заряддан непосредствено и деполитизация происходит с большим трудом, в слабых мифахполитическое качество предмета поблекло, как старая краска, но достаточно небольшихусилий, чтобы оно быстро восстановилось. Что может быть более естественным,чем море? И тем не менее, что может быть более "политическим", чем море, воспеваемоев кинофильме "Затерянный континент" [23]? В действительностиметаязык для мифа является чем-то вроде хранилища. Отношение между мифом и людьмиесть отношение не истинности, а пользы, люди занимаются деполитизацией в зависимостиот своих нужд. Существуют мифические объекты, которые в течение какого-то временинаходятся в состоянии дремоты и представляют собой всего лишь неясные мифологическиесхемы, политический заряд которых представляется почти нейтральным. Но такоесостояние обусловлено особенностями ситуации, в которой они находятся, а неих структурой. Так обстоит дело с нашим примером из латинской грамматики. Заметим,что в данном случае мифическое слово имеет дело с материалом, уже давно подвергшимсятрансформации: фраза из Эзопа относится к литературе, она была с самого началамифологизирована (и, следовательно, сделана безобидной), поскольку представляетсобой литературный вымысел. Но достаточно на одно мгновение вернуть начальныйэлемент семиологической цепи в его первоначальное состояние языка-объекта, чтобыоценить степень того опустошения, которому миф подвергает реальность: представьтесебе, какие чувства испытывали бы реальные животные, если бы их преобразовалив пример из грамматики, в предикатив? Чтобы судить о политическом заряде тогоили иного предмета и о том опустошении, которое производит в нем миф, надо рассматриватьего не с точки зрения значения мифа, а с точки зрения означающего, то есть похищеннойвещи, а в пределах означающего надо встать на точку зрения языка-объекта, тоесть смысла. Без всякого сомнения, если бы мы обратились к реальномульву, он заявил бы нам, что пример из грамматики есть в высшей степени деполитизированноеутверждение, но при этом он квалифицировал бы в качестве абсолютно политическогозаконодательство, позволяющее ему присваивать добычу по праву сильного; конечно,если бы нам попался лев-буржуа, он непременно мифологизировал бы свою силу,заявив, что действует по велению долга.

Ясно, что в данном случае незначительность мифа в политическом отношении зависитот конкретной ситуации. Мы знаем, что миф - это значимость; изменяя его контекст,ту общую (и неустойчивую) систему, в пределах которой он функционирует, можноочень точно регулировать его функции. В рассматриваемом случае поле действиямифа ограничено пятым классом французского лицея. Но представьте себе, что какой-нибудьребенок, увлекшись историей со львом, телкой и коровой, очень живо почувствуетв своем воображении реальность этих животных; тогда он совсем не так равнодушно,как мы, воспримет исчезновение льва и превращение его в предикатив. Этот мифпредставляется нам незначительным в политическом отношении только потому, чтоон предназначен не для нас.

МИФ СЛЕВА

Если миф-это деполитизированное слово, то ему может быть противопоставленпо крайней .мере один тип языка, который сохраняет свой политическийхарактер. Здесь необходимо снова обратиться к различению языка-объекта и метаязыка.Если я лесоруб и мне надо назвать дерево, которое я хочу срубить, то независимоот формы своего высказывания я имею дело непосредственно с этим деревом, а невысказываюсь по поводу дерева. Значит мой язык имеет в этом случае операциональныйхарактер, он связан с предметом транзитивным отношением: между мной и деревоместь только мой труд, то есть действие, это и есть политический язык; он репрезентируетприроду лишь в той степени, в какой я её преобразую, это язык, при помощи которогоя воздействую на предмет; дерево для меня не образ, а смысл моего действия.Но если я не лесоруб, то не могу иметь дело непосредственно с этим деревом,я могу только высказываться о дереве, по поводу дерева, мой язык ужене является орудием воздействия на него, наоборот, воспеваемое дерево становитсяорудием моего языка, теперь между мной и деревом имеется нетранзитивное .отношение,дерево не является более смыслом реальности как объекта человеческого действия,а становится образом, поступающим в мое распоряжение. По отношению креальному языку лесоруба я создаю вторичный язык, то есть метаязык, с помощьюкоторого манипулирую не вещами, а их именами, и который относится к первичномуязыку так, как относится имитирующий жест к реальному действию. Этот вторичныйязык не совсем мифичен, но именно в нем и поселяется миф, ибо он может воздействоватьтолько на такие предметы, которые уже были опосредованы первичным языком.

Итак, существует по крайней мере один тип немифической речи, это речь человека-производителя.Везде, где человек говорит для того, чтобы преобразовать реальность, а не длятого, чтобы законсервировать ее а виде того или иного образа, везде, где егоречь связана с производством вещей, метаязык совпадает с языком- объектом, ивозникновение мифа становится невозможным. Вот почему истинно революционныйязык не может быть мифическим. Революцию можно определить как катартическийакт, высвобождающий политический заряд, накопившийся в мире. Революция созидаетмир, и ее язык, весь ее язык, функционально вовлечен в этот творческий акт.Миф и Революция исключают друг друга, потому что революционное слово полностью,то есть от начала и до конца, политично, в то время как мифическое слово в исходномпункте представляет собой политическое высказывание, а в конце - натурализованное.Подобно тому, как отречение буржуазии от собственного имени в равной мере определяети буржуазную идеологию и миф, так и называние вещей своими именами означаетналичие революционной идеологии и отсутствие всякого мифотворчества. Буржуазийскрывает тот факт, что она буржуазия, и тем самым порождает мифы; революцияже открыто заявляет о себе как о революции и тем самым делает невозможкым возникновениемифов.

Меня спрашивают иногда, существуют ли "левые" мифы? Конечно, существуют,в тех случаях, когда левые силы теряют свою революционность. Левые мифы возникаютименно в тот момент, когда революция перестает быть революцией и становится"левизной", то есть начинает маскировать себя, скрывать свое имя, вырабатыватьневинный метаязык и представлять себя как "Природу". Отбрасывание революциейсвоего имени может быть обусловлено тактическими или иными причинами, здесьне место обсуждать этот вопрос. Во всяком случае, рано или поздно оно начинаетвосприниматься как образ действий, наносящий вред революции; поэтому в историиреволюции ее "уклоны" всегда как-то связаны с мифотворчеством.

Да, существуют левые мифы, но их признаки полностью отличаются от признаковбуржуазных мифов. Мифотворчество не является сущностным признаком левых сил.Прежде всего, мифологизации подвергаются очень немногие объекты, лишь некоторыеполитические понятия, исключая, разумеется, случаи, когда левые мифы прибегаютк богатому арсеналу средств буржуаз ией мифологии. Они никогда не затрагиваютобширной области обычных человеческих отношений, целый слой "незначащей" идеологии.Повседневная жизнь им недоступна, в буржуазном обществе нет "левых" мифов, касающихсясемейной жизни, приготовления пищи, домашнего хозяйства, театра, правосудия,морали и т. п. Далее, мифы слева носят случайный характер, они не являются составнойчастью стратегии подобно буржуазным мифам, они используются в тактических целяхили, на худой конец, характеризуют тот или иной уклон, если такой миф возникает,то по причине удобства, а не по необходимости.

И наконец, надо подчеркнуть, что левые мифы бедны, бедны по своей природе.Они не могут размножаться, поскольку делаются по заказу с ограниченными, временнымицелями и создаются с большим трудом. В них нет главного - выдумки. В любом левоммифе есть какая-то натянутость, буквальность, ощущается привкус лозунга, выражаясьсильнее, можно сказать, что такой миф бесплоден. Действительно, что может бытьхудосочнее, чем сталинский миф? В нем отсутствует какая бы то ни было изобретательность,использование его поражает своей неуклюжестью, означающее мифа (чья форма, какмы знаем, бесконечно богата в буржуазной мифологии) совершенно не варьируется,все сводится к бесконечно- однообразной литании.

Это несовершенство, по моему мнению, обусловлено природой "левых сил": несмотряна свою расплывчатость, термин "левые силы" всегда определяется по отношениюк угнетенным, будь то пролетариат или жители колоний [24].Язык же угнетенных всегда беден, монотонен и связан с их непосредственной жизнедеятельностью;мера их нужды есть мера их языка. У угнетенных есть только один язык - всегдаодин и тот же - язык их действии; метаязык для угнетенных - роскошь, он им недоступен.Речь угнетенных реальна, как речь лесоруба, это транзитивная речь, она почтинеспособна лгать; ведь ложь - это богатство, ею можно пользоваться, когда естьзапас истин, форм. Такая присущая языку угнетенных бедность ведет к возникновениюразреженных, тощих мифов; эти мифы или недолговечны или поражают своей нескромностью:они сами выставляют напоказ свою мифичность, указывая пальцем на собственнуюмаску, и маска эта едва ли является маской псевдофизиса, ведь псевдофизис тожероскошь, угнетенные могут лишь взять его напрокат; они не способны очищать вещиот их действительного смысла, придавать им пышность пустой формы, готовой заполнитьсяневинностью мнимой Природы. Поэтому можно сказать, что в некотором смысле левыемифы всегда искусственны, вторичны, отсюда их неуклюжесть.

МИФ СПРАВА

С количественной точки зрения мифы характерны именно для правых сил, длякоторых мифотворчество является существенным признаком. Мифы справа откормлены,блестящи по форме, экспансивны, болтливы и способны порождать все новые и новыемифы. Они охватывают все сферы жизни: правосудие, мораль, эстетику, дипломатию,домашнее хозяйство, Литературу, зрелища. Их экспансия пропорциональна желаниюбуржуазии утаить свое имя. Буржуазия хочет оставаться буржуазией, но так, чтобыэтого никто не замечал, именно сокрытие буржуазией своей сущности (а всякоесокрытие бесконечно разнообразно в своих проявлениях) требует беспрерывногомифотворчества. Угнетаемый человек - никто, и язык у него один, ибо он можетговорить только о своем освобождении. У угнетателя есть все: его язык богат,многообразен, гибок, охватывает все возможные уровни коммуникации, метаязыкнаходится в его монопольном владении. Угнетаемый человек созидает мир,поэтому его речь может быть только активной, транзитивной (то есть политической),угнетатель стремится сохранить существующий мир, его речь полнокровна, нетранзитивна,подобна пантомиме, театральна, это и есть Миф. Язык одного стремится к переделкемира, язык другого - к его увековечению.

Существуют ли какие-нибудь внутренние различия между этими полнокровнымимифами Порядка (именно так именует себя буржуазия)? Есть ли, скажем, мифы крупнойбуржуазии и мифы мелкой буржуазии? Каких-либо фундаментальных различий найтинельзя, ибо независимо от своих потребителей все мифы постули руют существованиенеизменной Природы. Но могут быть различия в степени завершенности или распространенностимифов; для вызревания тех или иных мифов белее благоприятна одна социальнаясреда, а не другая, мифам тоже требуется особый микроклимат.

Например, миф о Поэте-Ребенке представляет собой продвинутую стадиюмифа; он только что покинул сферу творческой культуры (Кокто) и стоит на порогекультуры потребительской ("Экспресс"). Части буржуазии такой миф может показатьсяслишком надуманным, мало мифичным, чтобы претендовать на поддержку с ее стороны(ведь определенная часть буржуазной критики "ведет дело только с должным образоммифологизированным материалом), такой миф еще не обкатан как следует, в немеще мало природы; чтобы сделать Поэта-Ребенка персонажем некоего космогоническогомифа, следует перестать смотреть на него как на вундеркинда (Моцарт, Рембо ит. п.) и принять новые нормы - нормы психопедагогики, фрейдизма и т.д. Однимсловом, это еще незрелый миф.

Итак, у каждого мифа есть своя история и своя география, причем первая являетсяпризнаком второй, поскольку миф созревает по мере своего распространения. Уменя не было возможности по- настоящему исследовать социальную географию мифов.Однако, если прибегнуть к лингвистической терминологии, вполне можно вычертитьизоглоссы мифа, то есть линии, ограничивающие социальную сферу его бытования.Поскольку эта сфера изменчива, лучше говорить о волнах внедрения мифа. Так,миф о Мину Друэ распространялся по крайней мере тремя волнами: 1) "Экспресс",2) "Пари- Матч", "Эль"; 3) "Франс-Суар". Положение некоторых мифов неустойчиво:неясно, смогут ли они проникнуть в большую прессу, в загородные особняки рантье,в парикмахерские салоны, в метро; описание социальной географии мифа будет затруднительнодо тех пор, пока у нас не появится социологический анализ прессы [25].Тем не менее, можно сказать, что место для такой географии уже отведено.

Хотя мы не можем в настоящее время определить диалектные формы буржуазныхмифов, все же мы можем описать в общих чертах их риторические формы. Под риторикойв данном случае следует понимать совокупность застывших, упорядоченных и устойчивыхфигур, которые обусловливают разнообразие означающих мифа. Эти фигуры как быпрозрачны, в том смысле, что не нарушают пластичности означающего; однако ониуже в достаточной мере концептуализированы и легко приспосабливаются к историческойрепрезентации внешнего мира (совершенно так же, как классическая риторика обеспечиваетаристотелевскую репрезентацию мифа). С помощью риторических средств буржуазныемифы дают общую перспективу псевдофизиса, определяющего мечту современногобуржуазного мира. Рассмотрим основные риторические фигуры.

1. ПРИВИВКА. Я уже приводил примеры этой очень распространенной фигуры, котораязаключается в том, что признаются второстепенными недостатки какого-либо классовогоинститута, чтобы тем самым лучше замаскировать его основной порок. Происходитиммунизация коллективного сознаний с помощью небольшой прививки официально признанногонедостатка, таким образом предотвращается возникновение и широкое распространениедеятельности, направленной на ниспровержение существующих порядков. Еще столет тому назад такой либеральный образ действии был бы невозможен; в то времязащитники буржуазного блага не шли ни на какие уступки, занимая жесткую позицию.Однако с тех пор их позиция стала намного более гибкой; теперь буржуазия ужене колеблясь допускает существование некоторых локальных очагов разрушительнойдеятельности: авангард, детская иррациональность и т.п.; она установила длясебя хорошо сбалансированный экономический порядок; как и во всяком порядочномакционерном обществе небольшой пай юридически (но не фактически) приравниваетсяк большому паю.

2. ЛИШЕНИЕ ИСТОРИИ. Миф лишает предмет, о котором он повествует, всякой историчности[26]. История в мифе испаряется, играя роль некоейидеальной прислуги: она все заранее приготовляет, приносит, раскладывает и тихоисчезает, когда приходит хозяин, которому остается лишь наслаждаться, не спрашивая,откуда взялась вся эта красота. Вернее было бы сказать, что она возникает извечности, в любое время является готовенькой для потребления человеком-буржуа;так, Испания, если верить Голубому Гиду, искони была предназначена для туристов,а "туземцы" придумали когда-то свои танцы, дабы доставить экзотическое удовольствиесовременным буржуа. Понятно, от чего помогает избавиться эта удачная риторическаяфигура: от детерминизма и от свободы. Ничто не производится, ничто не выбирается,остается лишь обладать этими новенькими вещами, в которых нет ни малейшего следаих происхождения или отбора. Это чудесное испарение истории есть одна из формконцепта, общего всем буржуазным мифам - концепта "безответственность человека".

3. ОТОЖДЕСТВЛЕНИЕ. Мелкий буржуа - это такой человек, который не в состояниивообразить себе Другого [27]. Если перед ним возникаетдругой, буржуа словно слепнет, не замечает или отрицает его или же уподобляетего себе. В мелкобуржуазном универсуме всякое сопоставление носит характер реверберации,все другое объявляется тем же самым. Театры, суды, все места, где есть опасностьстолкнуться с Другим, становятся зеркалами. Ведь Другой - это скандал, угрожающийнашей сущности. Существование таких людей, как Доминичи или Жерар Дюприе, можетполучить социальное оправдание лишь в том случае, когда предварительно они приведенык состоянию миниатюрных копий председателя Суда присяжных или Генерального Прокурора;такова цена, которую им приходится платить, чтобы быть осужденными по всем правилам,ибо Правосудие заключается в операции взвешивания, но на чаши весов можно кластьлишь то, что подобно друг другу. В сознании любого мелкого буржуа есть миниатюрныекопии хулигана, отцеубийцы, гомосексуалиста и т.д., судьи периодически извлекаютих из своей головы, сажают на скамью подсудимых, делают им внушение и осуждают.Судят всегда только себе подобных, но сбившихся с пути; ведь вопрос заключаетсяв том, какой путь человек выбирает, а не в том, какова его природа, ибо такуж устроен человек. Иногда, хотя и редко, оказывается, что Другого нельзяподвести ни под какую аналогию, и не потому, что нас неожиданно начинает мучитьсовесть, а потому что здравый смысл противится этому: у одного кожа черная,а не белая, другой пьет грушевый сок, а не перно. А как ассимилировать негра,русского? Здесь-то и приходит на помощь еще одна фигура: экзотичность. Другойстановится всего лишь вещью, зрелищем, гиньолем, его отодвигают на перифериючеловечества и он уже не может представлять опасности для нашего домашнего очага.Эта фигура особенно характерна для мелкобуржуазного сознания, поскольку мелкийбуржуа не в состоянии вжиться в Другого, но может по крайней мере отвести емукакое-то место в этом мире. Это и называется либерализмом, который есть не чтоиное, как своеобразное интеллектуальное хозяйство, где каждой вещи отведеносвое место. Мелкая буржуазия не либеральна (именно в ее среде зарождается фашизм,используемый потом крупной буржуазией), она лишь с опозданием следует по томупути, по которому идет крупная буржуазия.

4. ТАВТОЛОГИЯ. Знаю, что это слово довольно неблагозвучно. Но и сам предметне менее безобразен. Тавтология - это такой оборот речи, когда нечто определяетсячерез то же самое ("Театр - это театр"). В ней можно видеть один из магическихспособов действия, описанных Сартром в его "Очерке теории эмоций". Мы спасаемся,укрываемся в тавтологии совершенно так же, как укрываемся в чувстве испуга,негодования или скорби в тех случаях, когда не в состоянии произнести ни слова;эту внезапную нехватку языковых средств мы, однако, - магическим образом склонныобъяснять природной сопротивляемостью самих предметов. В тавтологии совершаетсядвойное убийство: вы уничтожаете рациональность, поскольку не можете с ней справиться,и вы убиваете язык, потому что он подводит вас. Тавтология - это потеря памятив нужный момент, спасительная афазия, это смерть или, если угодно, комедия -"предъявление" возмущенной реальностью своих прав по отношению к языку.Магическая тавтология, разумеется, может опираться лишь на авторитарные аргументы,например, родители, доведенные до отчаяния постоянными расспросами ребенка,могут ответить ему: "это так, потому что это так" или еще лучше: "потомучто потому". Прибегая к магическому действию, они ведут себя постыдным образом,ибо едва начав рациональное объяснение, тут же отказываются от него и думают,что разделались с причинностью, произнеся причинный союз. Тавтология свидетельствуето глубоком недоверии к языку: вы его отбрасываете, потому что не умеете им пользоваться.Но всякий отказ от языка - это смерть. Тавтология создает мертвый, неподвижныйязык.

5. ЦИНИЗМ. Этим словом я обозначаю риторическую фигуру, которая заключаетсяв том, чтобы, сопоставив две противоположности и уравновесив их, отвергнутьзатем и ту и другую. (Мне не надо ни того, ни другого). Эта фигура буржуазногомифа по преимуществу, поскольку она восходит к одной из современных форм либерализма.Мы снова сталкиваемся с образом весов: сначала реальность сводят к всевозможныманалогам, затем ее взвешивают, а когда констатируют равенство веса, ее отбрасывают.И в этом случае мы наблюдаем магический способ действия: если выбор представляетзатруднение, то сравниваемые величины объявляются Разными, неприемлемую реальностьотвергают, сводя ее к двум противоположностями, которые уравновешивают другдруга только в той мере, в какой они являются формальными, лишенными своегоудельного веса. Могут наблюдаться и вырожденные формы цинизма, так, в астрологиивслед за предсказываемым злом следует уравновешивающее его благо, предсказаниявсегда благоразумно составляются так, чтобы первое компенсировало второе, устанавливаемоеравновесие парализует любые ценности, жизнь, судьбу и т.д. Выбирать уже не приходится,остается только расписаться в получении.

6. КВАНТИФИКАЦИЯ КАЧЕСТВА. Эта фигура содержится во всех предыдущих фигурах.Сводя всякое качество к количеству, миф экономит на умственных усилиях, и осмысливаниереальности обходится дешевле. Я уже приводил несколько примеров такого механизма,к которому буржуазная и прежде всего мелкобуржуазная мифология прибегает безвсяких колебаний при рассмотрении эстетических фактов, связываемых к тому жес нематериальными сущностями. Буржуазный театр служит хорошим примером этогопротиворечия. С одной стороны, театр представляется как сущность, не выразимаяни на каком языке и открывающаяся лишь сердцу, интуиции; это качество придаеттеатру легко уязвимое чувство собственного достоинства (говорить о театре по-ученомусчитается "оскорблением сущности"; иными словами, всякая попытка рациональногоосмысления театра неизбежно дискредитируется и оценивается как сциентизм илипедантизм). С другой стороны, буржуазная драматургия основана на точном подсчететеатральных эффектов: с помощью целого ряда заранее рассчитанных ухищрений устанавливаетсяколичественное равенство между ценой билета и рыданиями актера или роскошьюдекораций; то, что у нас называют, например, "естественностью" актерской игры,есть прежде всего хорошо рассчитанное количество внешних эффектов.

7. КОНСТАТАЦИЯ ФАКТА. Миф тяготеет к афористичности. Буржуазная идеологиядоверяет этой фигуре свои основные ценности: универсальность, отказ от объяснений,нерушимая иерархия мира. Однако в этом случае следует четко различать язык-объект и метаязык. Народные пословицы, дошедшие до нас из глубины веков, досих пор являются составной частью практического освоения внешнего мира как объекта.Когда крестьянин произносит "Сегодня хорошая погода", то его утверждениесохраняет реальную связь с полезностью хорошей погоды, это утверждение имплицитноорудийное; слова, несмотря на их общую, абстрактную форму, являются подготовкойк практическим действиям, они включаются в производственный процесс. Сельскийжитель не болтает О хорошей погоде, а имеет с ней дело, использует сев своемтруде. Таким образом, все наши народные пословицы представляют собой активноеслово, которое с течением времени застывает и превращается в рефлексивное слово,но рефлексия эта куцая и сводится к обычной констатации фактов, в ней есть какая-торобость, осторожность, она крепко привязана к повседневному опыту. Народныепословицы больше предсказывают, чем утверждают, это речь человечества, котороепостоянно творит себя, а не просто существует. Буржуазные же афоризмы принадлежатметаязыку, это вторичная речь по поводу уже готовых вещей. Его классическаяформа - это максима. В ней констатация фактов направлена не на творимый мир,наоборот, она должна скрывать уже сотворенный мир, прятать следы его творенияпод вневременной маской очевидности; это контр-объяснение, облагороженный эквиваленттавтологии, того безапелляционного потому, которое родители, испытывающиенехватку знаний, обрушивают на голову детей. Основа афористичности буржуазногомифа - здравый смысл, то есть такая истина, которая застывает по произволутого, кто ее изрекает.

Я не придерживался никакого порядка в описании риторических фигур; могут существоватьи другие их типы; одни фигуры изнашиваются, другие нарождаются. Но как таковые,они могут быть четко разделены на две большие группы, которые мы назовем ЗнакамиЗодиака буржуазного универсума: Сущности и Весы. Буржуазная идеология постояннопреобразует продукты истории в неизменные сущности; подобно тому, как каракатицавыбрасывает чернильную жидкость в целях защиты, так и буржуазная идеология всевремя пытается затушевать непрерывный процесс творения мира, превратить мифв застывший объект вечного обладания, инвентаризовать свое имущество, забальзамироватьего, впрыснуть в реальный мир некую очистительную эссенцию, чтобы остановитьего развитие, не дать ему укрыться в других формах существования. Тогда этибогатства, закрепленные и обездвиженные, можно, наконец, подсчитать; буржуазнаямораль по существу есть операция взвешивания: сущности кладутся на чаши весов,неподвижным коромыслом которых и является человек-буржуа. Ведь цель мифов -это обездвижение мира, они должны давать внушительную картину вселенского хозяйственногомеханизма с раз и навсегда установленной имущественной иерархией. Таким образом,мифы настигают человека всегда и повсюду, отсылают его к тому неподвижному прототипу,который не позволяет ему жить своей жизнью, не дает свободно вздохнуть, словнопаразит, засевший внутри организма, и очерчивает деятельности человека тесныепределы, где ему дозволено мучиться, не пытаясь хоть как-то изменить мир; буржуазныйпсевдофизис - это полное запрещение человеку творить себя. Мифы представляютсобой постоянное и назойливое домогательство, коварное и непреклонное требование,чтобы все люди узнавали себя в том вечном и тем не менее датированном образе,который был однажды создан, якобы, на все времена. Ибо Природа, в которой заключаютлюдей под предлогом увековечения, в действительности представляет собой Обычай.Однако каким бы священным ни казался этот Обычай, люди должны взять его в своируки и изменить.

НЕОБХОДИМОСТЬ И ГРАНИЦЫ МИФОЛОГИИ

В заключение я хотел бы сказать несколько слов о самом мифологе. В этом терминеесть какая-то высокопарность и само надеянность. Можно предвидеть, однако, чтобудущий мифолог, коль скоро таковой объявится, столкнется с рядом трудностейесли не методологического, то по крайней мере эмоционального порядка. Разумеется,ему не трудно будет оправдать свою деятельность. Каковы бы ни были его блуждания,всегда можно утверждать, что и мифология участвует в созидании мира; если считатьпринципиальным тот факт, что человек в буржуазном обществе ежеминутно погружаетсяв псевдофизис, то задача мифолога состоит в том, чтобы вскрыть под безобиднойоболочкой самых простых жизненных отношений таящееся в их голубице отчуждение,которое эта безобидность должна сделать приемлемым. Следовательно, разоблачение,совершаемое мифологом, является политическим актом, утверждая идею ответственностиязыка, он тем самым постулирует его свободу. В этом смысле мифология безусловнонаходятся в согласии с миром, но не с таким, каков он есть, а с таким,каким он хочет стать (Брехт употреблял в этом случае слово с удобной двусмысленностью:Einverstansnis 'согласие', букв. 'вникание', которое означает одновременно иподнимание мира и согласие с ним). Это согласие оправдывает существование мифолога,но недостаточно для него; все-таки его глубинный статус определяется выключенностьюиз общества. Вызванный к жизни политической действительностью, он тем не менеедалек от нее. Речь мифолога - это метаязык, она ни на что не воздействует, самоебольшее, она разоблачает; но в чьих же глазах? Задача мифолога всегда двусмысленнаиз-за его этической позиции. Он может участвовать в революционном действии толькопо доверенности, отсюда принужденность в исполнении им своей функции, какая-тонатянутость и старательность, эскизность и чрезмерная упрощенность, характерныедля всякой интеллектуальной деятельности, открыто связанной с политикой ("неангажированная"литература бесконечно более "элегантна", метаязык - это ее естественная среда.

Далее, мифолог исключается из числа потребителей мифов, а это дело нешуточное.Хорошо, если речь идет об ограниченном круге читателей [28].Но если миф усваивается обществом в целом, то, чтобы разоблачить миф, мифологуприходится порывать со всем обществом. Любой более или менее всеобщий миф вдействительности двусмыслеy, потому что в нем находят отражение человеческиекачества тех, кто, ничего не имея, берет его напрокат. Расшифровать велогонки"Тур де Франс" или превосходное Французское Вино значит отвлечься от тех людей,которые с их помощью развлекаются или подогреваются. Мифолог обречен на жизньв теоретическом социуме, для него быть социальным в лучшем случае значит бытьправдивым; его наивысшая социальная ценность заключается в его наивысшей нравственности.Связь мифолога с реальным миром имеет характер саркастический.

Но пойдем еще дальше; в некотором смысле мифолог выключается даже из истории,от имени которой он стремится действовать. Разрушение, которому он подвергаетколлективный язык, абсолютно; к этому разрушению, собственно, и сводится всяего задача, он должен жить разрушением без надежды повернуть назад, не претендуяна воздаяние. Ему запрещено представлять себе, чем конкретно станет мир, когданепосредственный предмет его критики исчезнет. Утопия для мифолога непозволительнаяроскошь; он сильно подозревает, что завтрашние истины окажутся всего лишь изнанкойсегодняшней лжи. В Истории победа одного противника над другим никогда не бываетполной, ход истории при водит к совершенно непредвиденным результатам, к непредсказуемымсинтезам. Мифолога нельзя даже уподобить Моисею, ибо Земля Обетованная от негосокрыта. Для него позитивность завтрашнего дня полностью заслонена негативностьюсегодняшнего, вся ценность его предприятия заключается в актах разрушения, однииз которых в точности компенсируют другие, так что все остается на своем месте.Такой субъективный взгляд на историю, при котором мощный зародыш будущего представляетсявсего лишь всеразрушающим апокалипсисом настоящего, Сен-Жюст изложилв следующем оригинальном изречении: "Республика создается путем полного разрушениявсего, что ей противостоит". Думаю, что эти слова нельзя понимать банально:"прежде чем строить, надо как следует расчистить место". Связка имеет здесьвсеобъемлющий смысл, для некоторых людей субъективно может наступить такая ночьистории, когда будущее становится единственной сущностью, и эта сущность требуеттотального разрушения прошлого.

Еще один, последний, тип выключения угрожает мифологу: он постоянно рискуетуничтожить реальность, которую сам же намеревался защитить. Самолет ДС-19 безвсякого сомнения есть объект с определенными технологическими параметрами: онможет развивать такую-то скорость, у него такие-то аэродинамические характеристикии т.д. И вот о подобной реальности мифолог говорить не может. Механик, инженер,даже пассажир непосредственно говорят о предмете, мифолог же обреченна использование метаязыка. Это выключение уже имеет свое название - идеологизация.Жданов и его последователи сурово осудили идеологизацию (не доказав, однако,что в настоящее время ее можно избегать), проводимую как принцип у раннегоЛукача, в лингвистике Марра, в работах Бенишу или Гольдмана, и противопоставилией реальность, недоступную воздействию идеологии, такую, например, как языкв трактовке Сталина. Верно, что идеологизация разрешает противоречия отчужденнойреальности с помощью ампутации, а не синтеза (но Жданов вообще их не разрешает).Вино объективно превосходно, и в то же время превосходное качество винаесть миф - такова апория. Мифолог выпутывается из нее как может, он занимаетсяпревосходным качеством вина, а не самим вином; точно так же историк занимаетсяидеологией Паскаля, а не его "Мыслями" [29].

Мне кажется, что эта трудность характерна для нашей эпохи; сегодня мы можемпока выбирать только из двух одинаково односторонних методов: или постулироватьсуществование абсолютно проницаемой для истории реальности и заниматься идеологизациейили же, наоборот, постулировать существование реальности, в конечном счетенепроницаемой и не поддающейся никакому анализу, и в этом случае заниматьсяпоэтизацией. Одним словом, пока я не вижу возможности синтезировать идеологиюи поэзию (поэзию я понимаю в очень общем смысле как поиск неотчужденного смыславещей).

Наши неудачные попытки преодолеть неустойчивость восприятия реальности несомненносвидетельствуют о той степени отчужденности, в какой мы пребываем в настоящеевремя. Мы беспрестанно мечемся между предметом и его демистификацией, не будучив состоянии передать его во всей его целостности, ибо, если мы вникаем в предмет,то освобождаем его, но тут же и разрущаем; если же мы сохраняем всю его весомость,мы проявляем к нему должное уважение, но он остается по-прежнему мистифицированным.Мне кажется, что в течение какого-то времени мы вынуждены будем всегда слишкоммного говорить о реальности. Дело в том, что идеологизация и ее противоположность,вероятно, представляют собой все те же магические типы поведения, вызванныеслепым страхом, завороженностью перед лицом разорванного социального мира. Итем не менее мы должное добиваться примирения реальности и человека, описанияи объяснения, предмета и знания о нем.

Примечания

1. Кипу - узелковое письмо; веревочки с рядомправильно привязанных к ним узелков, цвет и расположение которых служили разнымиусловными обозначениями. - Прим.ред.

2. Развитие рекламы, большой прессы, иллюстрированныхизданий, не говоря уже о бесчисленных пережитках коммуникативных ритуалов(ритуалов повеления в обществе) делает более настоятельным, чем когда-либо,создание семиологии как науки. Часто ли мы в течение дня попадаем в такуюобстановку, где нет никаких значений? Очень редко, иногда ни разу. Вот я стоюна берегу моря, оно, конечно, не несет никакого сообщения, но на берегу -сколько семиологического материала: знамена, лозунги, сигналы, вывески, одежда,даже загар на телах - все это дано мне как множество высказываний.

3. Понятие слова является одним изсамых спорных в лингвистике. Я пользуюсь этим термином ради простоты изложения.

4. "Tel Quel", 1941-1943, II, p. 191.

5. Ср. latin/latinite=basque/x; x= basquite."Латинский/латинскость=баскский/ x; x=баскскость".

6. Я подчеркиваю: в Испании, потому что воФранции повышение жизненного уровня мелкой буржуазии повлекло за собой расцветцелой "мифологической" архитектуры, представленной загородными постройкамив баскском стиле

7. этической точки зрения неудобной оказываетсякак раз мотивированность формы мифа. Ибо если можно говорить о "здоровье"языка, то оно основывается на произвольности знака. Миф вызывает отвращениеиспользованием мнимой природы, роскошью значащих форм, подобных предметам,в которых полезность приукрашена видимостью естественности. Желание сделатьвсю природу гарантом мифа вызывает своего рода чувство тошноты, миф оказываетсяслишком уж богатым, в нем слишком много мотиваций. Эта тошнота подобна томучувству, которое испытываешь перед произведениями искусства, не желающимиделать выбор между физисом и антифизисом; первое они используюткак идеал, а второе - в целях экономии средств. С этической точки зрения здесьесть некоторая низость, подобная ставке на двух лошадей.

8. Свобода выбора точки зрения представляетсобой проблему, которая не относится к семиологии, выбор зависит от конкретнойситуации, в которой находится субъект.

9. Мы воспринимаем называние животного львомкак простой пример из латинской грамматики, потому что, будучи взрослыми,находимся в позиции создателей этого примера. Позже я вернусь к роли контекстав этой мифологической схеме.

10. Напротив, классическая поэзия - в высшейстепени мифологическая система, поскольку в ней на смысл налагается дополнительноеозначаемое - правильность. Так, александрийский стих представляет собойодновременно и смысл дискурса и означающее некоей новой целостности - поэтическогозначения. Успех произведения, если он достигается, зависит от степени зримогослияния двух систем. Понятно, что никоим образом нельзя говорить о гармониимежду содержанием и формой, а только об элегантном проникновении двухформ. Под элегантностью я понимаю возможно большую экономию средств.Вековым заблуждением литературной критики является смешение смыслаи содержания. Язык есть всегда система форм, и смысл есть разновидностьформы.

11. Здесь мы имеем дело со смысломв понимании Сартра, смыслом как естественным свойством вещей, существующимпомимо какой бы то ни было семиологической системы (Saint Genet, p. 283).

12. Стиль, по крайней мере в моемпонимании, не есть форма, он не имеет отношения к семиологическому анализуЛитературы. И действительно, стиль есть субстанция, которая находится подпостоянной угрозой формализации. Во-первых, он вполне может деградироватьи превратиться в письмо; существует "письмо на манер Мальро", даже в произведенияхсамого Мальро. Во- вторых, стиль вполне может стать особым языком, таким,которым писатель пользуется для себя и только для себя; тогдастиль становится чем-то вроде соллипсистского мифа, языком, на котором писательобращается к самому себе; понятно, что при такой степени окостенениястиль требует настоящей дешифровки, глубокого критического анализа. Образцомподобного, совершенно необходимого анализа стилей являются работы Ж.Л. Ришара.

13. Мы говорим о сослагательной форме, потомучто именно с помощью сослагательного наклонения в латыни передавалась "косвеннаяречь"; это прекрасное средство демистификации.

14. "Капитализм обречен на то, чтобы обогащатьрабочих", - заявляет "Пари-Матч".

15. Слово "капитализм" вовсе не табуированов экономическом смысле, оно табуировано только в идеологическом смысле и поэтомуотсутствует в словаре буржуазных способов репрезентации действительности.Лишь в Египте во времена правления короля Фарука один обвиняемый был осужденбуквально за "антикапиталистические происки".

16. Буржуазия никогда не употребляет слово"пролетариат", которое считается принадлежностью левой мифологии; исключениепредставляет случай, когда необходимо изобразить пролетариев как рабочих,сбившихся с истинного пути под влиянием Коммунисти ческой партии.

17. Примечательно, что противники буржуазиив этике (или в эстетике) оказываются в большинстве случаев равнодушными кее политическим установкам, а иногда даже связанными с ними. Напротив, политическиепротивники буржуазии не уделяют должного внимания осуждению ее репрезентаций,часто они даже пользуются ими сами. Это различие в нападках противников выгоднобуржуазии, оно позволяет ей скрывать свое имя. Буржуазию следовало бы пониматьтолько как совокупность ее установок и репрезентаций.

18. Образы затерянного человека могут представатьв совершенно "беспорядочном" виде (у Ионеско, например). Это никоим образомне затрагивает безопасности Сущностей.

19. Провоцирование коллективной мечты всегдаесть не очень гуманное предприятие не только потому, что мечта превращаетжизнь в судьбу, но также и потому, что мечта всегда небогата содержанием иявляется верным подтверждением отсутствия чего- либо в реальной жизни.

20. "Если во всей идеологии люди и их отношенияоказываются поставленными на голову, словно в камере-обскуре, то и это явлениеточно так же проистекает из исторического процесса их жизни...". (Маркс К.и Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 25).

21. К принципу удовольствия фрейдовскогочеловека можно добавить принцип ясности мифологического человечества. В этомзаключена вся двойственность мифа: его ясность носит эйфорический характер.

22. См. пример с вишневым деревом у Маркса(Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 42).

23. См. стр. 69.

24. Описанные Марксом этические и политическиеусловия жизни Пролетариата характерны в наше время именно для населения колоний.

25. Данных о тиражах газет недостаточно.Другие сведения носят случайный характер. В журнале"Пари-Матч" были опубликованы(заметим, в целях рекламы) данные об уровне жизни его читателей ("Фигаро",12 июля, 1955 г.): из 100 городских читателей журнала у 53 есть свой автомобиль,у 49 - отдельная ванная комната и т.д., в то время как в среднем автомобильесть у 22% французов, а ванная комната - у 13%. Уже на основании мифологииэтого журнала можно было предвидеть, что покупательная способность его читателейдостаточно высока.

26. "...историей же людей нам придется заняться,так как почти вся идеология сводится либо к превратному пониманию этой истории,либо к полному отвлечению от нее" (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 61).

27. "Представителями мелкого буржуа делаетих то обстоятельство, что их мысль не в состоянии преступить тех границ, которыхне преступает жизнь мелких буржуа..." (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., Т.8, с.148).

28. Происходит отдаление мифолога не толькоот публики, но иногда и от самого предмета мифического слова. Чтобы демистифицировать,например, Поэтическое Детство, мне пришлось некоторым образом проявитьнедоверие к реальному ребенку - к Мину Друэ. Я должен был игнорироватьее пока еще хрупкие, неразвившиеся человеческие возможности, скрытые под толстымслоем мифа. Ведь высказываться против маленькой девочки всегда нехорошо.

29. Даже в моих мифологиях я иногда лукавил,мучаясь от того, что приходится неустанно выпаривать реальность, я стал слишкомуж оплотнять ее, находить в ней удивительную, приятную для меня компактность,я дал несколько примеров субстанциального психоанализа мифических объектов.

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Миф сегодня