Андреев М.Л. Итальянская трагедия позднего Возрождения и ragion di stato

М. Л. Андреев

ИТАЛЬЯНСКАЯ ТРАГЕДИЯ ПОЗДНЕГО ВОЗРОЖДЕНИЯ И RAGION DI STATO

(Культура эпохи Возрождения и реформация. - Л., 1981. - С. 76-86)

Итальянская трагедия XVI века до самых последних лет считалась мертворожденнымжанром, плодом гуманистического педантизма, итогом стремления возрождать всежанры античности, не минуя ни одного. В историко-литературном плане трагедиярассматривалась как конкретный иллюстративный материал к истолкованию аристотелевской"Поэтики": драматург и комментатор выполняли одну и ту же, узко филологическуюзадачу, трагедия на равных правах с литературной критикой участвовала в спорахо трех единствах, о катарсисе, о "среднем" персонаже, о количественных и качественныхслагаемых драмы. В какой-либо эстетической ценности, драматической силе, идеологическойсерьезности трагедии категорически отказывалось. Самое большее, чем ей позволялигордиться, - это двумя-тремя удачными стихами, красноречивым монологом, невзначайпрозвучавшей лирической интонацией.

Такая точка зрения на ренессансную трагедию не встречалась ни с какими серьезнымивозражениями и оставалась безусловно доминирующей до 1974 года, до появлениякниги Марко Ариани "Между классицизмом и маньеризмом", книги, возвратившей беспризорнуютрагедию в благородную семью возрожденческой литературы и не на правах бедногородственника, а, напротив, - в качестве ее почетного члена [1].М. Ариани реконструировал драматическую систему жанра, указал на ее театральнуюэффективность, художественную последовательность, техническую сложность, реабилитировалее эстетически: итальянская трагедия впервые без краски стыда была поставленав один ряд с трагедией шекспировской Англпп (но не с самим Шекспиром, разумеется)как вполне ее достойный, только говорящий на другом драматургическом языке собрат.И наконец, М. Ариани вернул трагедии право голоса в самых напряженных и злободневныхидеологических дискуссиях эпохи - эпохи, которой именно накал идеологическихбитв сообщает уникальное место в истории культуры.

Ожесточеннейшей из этих дискуссий была дискуссия по поводу государственнойвласти. Иначе и быть не могло: за увлечением политической теорией стояла могучаяпрактика пробуждающегося национального сознания, складывающихся абсолютных монархий,перешедшей в контрнаступление католической церкви. Проблема власти стала точкойсхождения политических амбиций всеевропейского масштаба. И именно эту проблемуитальянская трагедия XVI века поставила во главу угла своей идейной системы.

Итальянская трагедия начиналась именно как политическая - от "Софонисбы" Триссинодо "Орбекки" Джиральди Чинцио проблема государственной власти, ее онтологическогостатуса и нравственных атрибутов стоит в центре трагедийной рефлексии. Правда,политическая проблематика в трагедии первой половины века замаскирована отвлеченнойриторикой стиля: чтобы проникнуть в суть проблемы и оценить меру ее актуальности,необходимо специальное знакомство с конкретной идеологической ситуацией. Толькотогда в "Софонисбе" можно будет увидеть не школьное упражнение по классическойфилологии, а живой отклик на самые сложные коллизии итальянской истории началавека. Только тогда "Орбекки" из чудовищного и бессмысленного нагромождения ужасовстанет весьма проницательным и последовательным анализом психологии власти,сметающей в своем бесчеловечном безумии последние бастионы гуманистической утопииразума. Но, повторяю, трагедия первой половины XVI века - палимпсест, политическийоригинал которого приходится проявлять, снимая слои абстрактных дихотомий: разум- безумие, неистовство - умеренность, судьба - доблесть и т.п.

Положение дел резко меняется в конце века: отвлеченные категории уступаютместо конкретной политической феноменологии. Это завоевание конкретности нельзяне связывать с общим изменением стиля историко-философской и политической медитации.Голоса последних республиканцев, воскуряющих фимиам перед "Декадами" Ливия (Нарди,Джаннотти), тонут в хоре фанатичных поклонников тацитовского Тиберия. Республиканскомуэнтузиазму, который при всей своей человеческой привлекательности превратился(и не мог не превратиться на фоне самодержавной Европы) из реальной политическойпрограммы в лирическую позу, идет на смену апология монархии, несмотря на своюсофистику, несмотря на свою печально известную склонность к моральной эквилибристике,значительно более прочно стоящая на земле. Феномен, известный под иазваниемragion di stato, рождается на стыке двух тенденций: стремления ассимилироватьполитические уроки Макьявелли (его самого при этом как можно более громогласнопроклиная) и вместе с тем прикрыть фиговым листком морализирования слишком очевиднуюнаготу государственного эгоизма. В то же время нельзя просто отмахнуться отэтого явления как от лицемерно-казуистического эпигонства. Как это ни парадоксально,но идеи "Государя", измельчанные и опошленные, теряя в философской глубине,выигрывают в реализме. У Макьявелли, при всем его здравом смысле, еще оченьмного ренессансного утопизма, гуманистической веры и безграничные возможностидоблестного деяния, тогда как этический формализм теоретиков "государственногоинтереса" идет от реальной формализации отношений светской и духовной власти:Рим окончательно отказался от теократических иллюзий, но сохранил достаточновесомый авторитет, чтобы вынудить независимых монархов обращаться к нему заморальной санкцией на свои действия. Та же установка определила и консерватизмэтих теорий: время политического авантюризма прошло (Макьявелли не успел этоосознать). Для Ботеро, идейного вождя политических мыслителей контрреформации,основная добродетель государственного мужа - в способности удержать наследство.Время приобретать прошло, наступило время сохранять приобретенное [2].В пору прочных государственных границ и законного наследования власти, в порукристаллизации политических структур гимн индивидуальной экспансии, ломающейи перестраивающей аморфную материю государства, воспринимался уже как анахронизм.

Но неоспоримый прогресс в описании реальной морфологии государства (трактатыэтого времени касаются и экономики, и географии, и этнографии) не компенсируетфилософского регресса. Макьявелли прямо заявил о самодостаточности политики:хочешь заниматься ею - забудь о спасении души. Контрреформация хотела и того,и другого: и заниматься политикой, и спасать душу. Политическая деятельность- зло, но она становится злом простительным, будучи санкционирована королевскимдуховником [3]. Макьявелли освободил политикуот каких-либо нравственных императивов, контрреформация заменила мораль ритуальнымжестом. Выявлять новые этические постулаты государственной деятельности теоретикиragion di stato и не пытались - они искали и находили в традиционной системеморали прорехи, в которые удавалось запрятать внеморальные и антиморальные акции.Конечно, не было недостатка и в тех, кто зло в себе объявлял абсолютным злом,кто с порога отвергал политическую деятельность, хотя в чем-то вышедшую за границу,предписанную декалогом. Но это было слишком явным анахронизмом. Так или иначекомпромисс политики и морали был найден - софистическая неустойчивость этогокомпромисса, покоившегося на шатком основании из казуистики и индульгенций,никого до поры до времени серьезно не беспокоила.

Сложилась ситуация более чем странная. Проницательный аналитик, трезво оценивающийна весах государственного интереса тяжесть политических амбиций, корыстных желаний,суеверных страхов, врожденных пристрастий и привычек, слеп и глох, как тольконаступало время высказать нравственное суждение. Политическая теория, построеннаяна конкретном опыте, мирно уживалась с этикой, оторванной от всякой реальности.Впрочем, при всей своей странности, эта ситуация типична для духовного климатаконтрреформацни.

На стыке этики и политики образовалась ничейная зона, которую теоретическаямысль весьма предусмотрительно обходила стороной. Трезвый апализ моральных импликацийновой государственности был слишком опасным делом: таких перегрузок могла невыдержать даже сверхгибкая этика иезуитов. На такой анализ отважилась трагедия,отважилась присмотреться к той области высочайшего напряжения, где столкнулисьв прямой конфронтации, без всяких уверток, без продиктованной этикетом дистанции,без лицемерно-учтивых масок государственный интерес и человеческая природа.Первым, кто рискнул поставить конфликт этического и политического закона в центрсвоей драматической системы, был Помпонио Торелли (1539-1608), дипломат, приближенныйгерцогов Пармы, лирический поэт, комментатор аристотелевской "Поэтики", автортрактата "О долге рыцаря" и пяти трагедий.

Но мало было этот конфликт зафиксировать, надо было сообщить соизмеримостьконфликтующим сторонам: перевести политическую проблематику в план конкретныхсредств и задач, восстановить власть разума над эмоциональной стихией души.В душе неистового тирана "Орбекки" (1541), опьяненного собственным садизмом,не было почвы для рефлексии: голос разума (своего, других персонажей, аудитории)тонул в кровавой пене ничем не сдерживаемого гнева. Рассудок маньеристическихгероев Гротто ("Адриана", 1578) и Тассо ("Король Торрисмондо", 1587) изнемогалв непосильной борьбе с иррациональной судьбой и неуправляемыми аффектами - человекс ужасом вглядывался в слепые бездны космоса и души, но осмыслить увиденноебыл не в силах.

Героям Торелли, при всей их поглощенности государственным интересом, все жевнятны внушения совести и голос естественных человеческих чувств. Ни гениевдобродетели, ни гениев порока у Торелли нет. От Сенеки драматург возвращаетсяк Аристотелю - к "среднему" персонажу, соизмеримому с некоей нормой человечности.И государственный интерес уже не чудовищная страсть, требующая все новых и новыхгекатомб, он остается страстью, но уравновешенной разумным суждением, оправданнойтребованиями общественного блага, объясненной конкретной политической задачей.Герой трагедии "Танкред" (1597), созданной по мотивам первой новеллы четвертогодня "Декамерона", задумал, устроив брак своей дочери с сыном сицилийского короля,покончить с многолетней войной Неаполя и Сицилии. Мотивы этого решения вполнепонятны и даже похвальны: король печется о благе государства и подданных. Новозникает непредвиденное препятствие: дочь уже распорядилась своей судьбой,тайно выйдя замуж за Гвискардо, любимого приближенного Танкреда, своей доблестьюрешившего исход многих битв с сицилийцами. Король измучен сомнениями: как себявести, дать волю гневу или уступить внушениям добрых чувств? Сульмона из "Орбекки"Джиральди томили совсем другие сомнения: не уступит ли жестокость задуманноймести тяжести нанесенного ему оскорбления? Он даже не без любопытства выслушиваетсвоего советника, ратующего за милосердие в отношении дочери и неожиданно возникшегозятя (ситуация в этих трагедиях аналогична), но это любопытство к хитроумномусофистическому парадоксу, белое обращающему в черное. Серьезно отнестись к словамсоветника Сульмон не способен, в его душе просто нечему на них откликнуться.Танкред же управляет своими аффектами, подвергает их суду разума, прислушиваетсяк мнениям и советам. Более того, он настолько не похож на изверга из трагедииДжиральди, что в один момент серьезно обдумывает вариант пожизненного заключенияГвискардо - совершенно бессмысленный компромисс этической и политической необходимости,ибо не удовлетворяет требованиям ни той, ни другой. Все же в конце концов перевешиваетгосударственный интерес. Вот-вот должен стать явным тайный пока еще брак, иТанкред, не в силах своим умом распутать гордиев узел, берется за меч. Гвискардоказнен.

Гвискардо и есть тот самый сицилийский принц, которому просватана Джизмонда.Предпочтение, отданное политической выгоде, оказывается политической ошибкой(вероятно, чтобы сохранить всю проблемность трагедии на уровне политическихкатегорий Торелли и ввел это мелодраматическое "узнавание" в сюжет Боккаччо).Танкред сломлен, но ломает его не раскаяние в бессмысленном убийстве верногослуги, не чувство вины перед покончившей с собой дочерью, а мучительное сознаниеизмены тому самому государственному интересу, которому он заложил свою душу."О злой разум, о безумная мудрость, о неверная мера, что правит государством!"[4] Но другой меры нет. Возвращаясь к причинамкатастрофы, оценивая мотивы своих действий и решений, Танкред убеждается, чтоиного пути, ведомый "слепым поводырем" государственного интереса, он выбратьне мог. Так что же - следует отказаться от этого поводыря? И на это Танкредне способен. Отрекаясь от власти, принимая постриг, воссылая проклятия ненасытномучудовищу власти, утоляющему жажду кровью, Тапкред продолжает действовать какполитик. Не моральное перерождение приводит его к такому финалу, а прагматическоесознание невозможности теперь (без Гвискардо и без надежды на династическийбрак) противостоять противнику.

Может быть, Танкреду стоило ослабить узду, которой он удерживал свои добрыечувства, и с большим сочувствием прислушаться к тем мольбам о милосердии, скоторыми к нему обращались придворные, сенат, духовенство? Именно так ведетсебя Полифонт, герой первой трагедии Торелли "Меропа" (1589).

Полифонт принял к действию уроки Макьявелли, и они оказались весьма эффективны.Власть он взял с бою и десять лет прочно ее удерживал, несмотря на постоянныевойны и смуты. Но на десятом году царствования он резко меняет стиль управления,меняет оковы страха на узы любви. Этой сменой он как бы отрекается от своегомакьявеллистского прошлого и выбирает себе в наставники теорию "государственногоинтереса". Макьявелли считал страх значительно более надежной гарантией государственнойстабильности, чем любовь [5]; Ботеро, напротив,именно в любви и уважении подданных к властелину видел основу общественногомира [6]. Как раз за Ботеро Полифонт теперьи следует, и вслед за ним же он отказывается от главного оружия макьявеллистскоговыскочки и бастарда - неистового напора воли, покоряющего капризную фортуну.Теперь лозунг Полифонта - умеренность [7]. Однакоэта резкая перестройка политических методов вовсе не является политическим актом- за ней скрывается уступка человеческим слабостям (или, с иной точки зрения,достоинствам) Полифонта.

Макьявелли утверждал, что власть, взятая в бою, прочнее доставшейся по наследству,но только в том случае, если новый государь не даст свергнутой партии поднятьголову: вернее и надежнее всего это достигается отсечением голов. Полифонт недобил врага, сделав в то же время все, чтобы тот стал врагом смертельным. Оноставил в живых Меропу, вдову свергнутого и убитого им Кресфонта, мало того,брак с ней, на котором он настаивает, не политический ход, имеющий целью узаконитьузурпированную власть; это брак по любви. Полифонт только прикрывает высокимигосударственными соображениями совершенно "частное" - желание соединиться слюбимой женщиной. Он оставил в живых и при дворе Габрию, любимого приближенногопрежнего государя. Он неохотно и неэнергично, как будто выполняя не очень приятнуюобязанность, преследует единственного законного наследника, сына Меропы Телефонта.

И недобитый враг, как и следовало ожидать, бьет в свою очередь. Габрия организуетсценарий убийства, Телефонт наносит смертельный удар, а Полифонт в этот момент"неотрывно смотрит на царицу". Народ же, о снискании любви которого он так заботился(и в чем, очевидно, преуспел), поднявшись вначале на его защиту, при известиио его гибели тут же идет на попятный.

Полифонта погубила непоследовательность, его власть, неуязвимая для внешнеговрага, оказалась беззащитной перед ударом в спину. Мораль подточила политику.Так что же предлагает Торелли, совсем отказаться от морали, вырвать с корнемту альтернативу этического решения, которое Танкред гнал как слабость и котороестало силой, его согнувшей? Но и освобожденная от моральных императивов политикане гарантирует государю безмятежной жизни. В этом нас убеждает очередная трагедияТорелли "Полидор" (1605).

Одиссей от имени всей Греции требует от Полинестора (новый вариант тореллиевскогосамодержца) голову Полидора, последнего приамида. Полинестор требование выполняет,мотивируя свое решение общественным благом и не считаясь ни с горем своей жены(сестры Полидора), ни с отчаянием сына (любящего Полидора, как брата), ни снародным возмущением, вылившимся в открытое неповиновение воинов. Жену он особеннов расчет не принимает, сына надеется утешить заманчивостью перспектив (вакантнымтроном Илиона), воинов усмирить силой. Не учел он и не мог учесть, что женаподменила в младенчестве брата сыном, и теперь готова пожертвовать последнимради спасения единственного законного наследника троянской династии. Полинестор,иначе говоря, не принял во внимание того факта, что государственный интересне есть его неотчуждаемое достояние, что оружие аморального политического расчетаможет быть повернуто и против него. Политика побивается политикой же.

Но, может быть, в случае с Полинестором эксперименту Торелли не достает чистоты.Действительно, государственные соображения Полинестор выдвигает только для прикрытиясвоей патологической страсти к золоту. Об этом совершенно недвусмысленно заявляетверховный жрец, обвиняя царя в том, что общественным благом он прикрывает самыйобыкновенный подкуп и никакие соображения государственной безопасности не удержалибы его от войны, если бы греки вместо головы шурина потребовали бы сокровищацарской казны [8]. Зато у Фридриха II, героя"Виктории" (1605), никаких побочных соображений нет, он политик до мозга костейи имеет дело только с политиками [9]. Ни излишнейчувствительностью, ни излишней жестокостью он не грешит, искусно управляет общественныммнением, не связывает себя моральными императивами, но не склонен и недооцениватьих силу. Как государственный деятель Фридрих II, можно сказать, безупречен.Да, он поверил в измену Пьера делла Винья, но трудно было в нее не поверить,так искусно было состряпано обвинение (тут не обошлось без чернокнижника и безчерта). Да, он казнил невинного и преданного ему человека, но в конце концовПьер ему не сват, не брат и не сын, он так же, как император, верно служит государственномуинтересу, не заботясь о спасении души, и только пытается направить императорапо иному, более разумному пути. Казнь Пьера оказалась политической ошибкой,но не гибельной, исправимой - это не ошибка Танкреда. Более того, она вполнепростительна: в тот момент, с теми сведениями, которыми располагал император,он действовал мудро и справедливо. И вообще с политической точки зрения ничегострашного не произошло.

Сам Фридрих не склонен слишком безутешно оплакивать смерть Пьера делла Винья,печалит она его по двум причинам, не имеющим ничего общего с моралью: имя Цезаряобесславлено несправедливой жестокостью и сам он оказался игрушкой в руках интриганов,исполнителем чужой злой воли [10]. Злой - этоеще куда ни шло, но вот сознавать себя марионеткой, понимать, что его действиябыли безошибочно рассчитаны наперед, что им управляли, когда он мнил себя управителемвсего и всех и в первую голову самого себя - это для Фридриха непереносимо.Он не столько уязвлен в своем самолюбии, сколько поколеблен в своей концепциивласти. И усиливая его колебания, подтверждая истину, на которую он хотел бызакрыть глаза, ход действия круто меняет божественное правосудие. Образцовоеимператорское войско разбито ополчением мирных горожан под высоким водительствомсв. Илария.

Фридрих растерян, самый проницательный, мудрый и уравновешенный из тореллиевскихсамодержцев полностью утратил способность к анализу обстановки и действию -финал для Торелли необыкновенный и в этой необыкновенности многозначительный.Танкред был потрясен и раздавлен, но продолжал, быть может по инерции, действоватькак государственный муж, Полифонт встретил смерть во всем блеске царского декорума,без жалоб и стонов. Полинестор, ослепленный физически, остался слепым морально,путая в своих словах "сокровища, сына и царство". Фридрих же безвольно полагаетсяна волю Эццелино, побуждающего его к бегству. Власть выпала у него из рук, болеетого, он понимает, что она никогда ему не принадлежала. Тяжесть этого открытиятак велика, что он просто не может поддерживать ту иллюзию самодержавия, которуюдо сих пор считал самой неуязвимой реальностью. То, что он расценил как оскорблениеимператорского достоинства, узнав о невиновности Пьера, теперь он принимаеткак должное и ведет себя в соответствии с той истинной природой власти, котораяему так неожиданно открылась. Времени смириться с этой истиной и привыкнутьвыдавать видимость, за сущность у него просто не было.

Трагедия Фридриха - трагедия всех государей Торелли, все они как один принимаютвидимость самодержавного управления за экзистенциальную сущность власти. Проблематикакаждой трагедии стягивается как к идейному центру притяжения к исповеданию монархомего политического символа веры. Танкред: государь - живой закон для подданных,и все остальные законы - воск в его руках [11].Полифонт: закон - творение государя, и негоже твари подчинять творца [12].Единственный закон, которому он подвластен, это закон его собственной силы иволи. Полинестор: царь вмещает в себя все царство [13].Только Фридрих, разделял в целом уверенность Эццелино, что государственный интерестождествен интересам государя, считает необходимым хотя бы для вида приниматьв расчет интересы подданных [14]. Так, ужев начале трагедии его концепция власти лишена непроницаемой монолитности, чтои приведет его к финальному прозрению, в котором отказано другим героям Торелли.

Государство воплощено в государе - вот их убеждение, которое разделяли с нимии претворяли, причем весьма успешно, в жизнь итальянские тираны предыдущеговека (Висконти, Сфорца, Малатеста) и которое положил в основу своей политическойконцепции Макьявелли. Самодержец Торелли полагает себя демиургом и действуетв соответствии с этим, навязывая косной материи государства форму своей воли.Но и материя восстает против такого обращения, и воля не выдержиавает такихперегрузок. Венценосные герои Торелли живут в вечном страхе, истерзанные многоглавойгидрой подозрения. Их подозрительность - это не здоровая недоверчивость макьявеллистскоготирана, это болезнь, беспричинная, неизлечимая, сменяющаяся такими же необъяснимымиприступами доверчивости. Полифонт, пытаясь как-то осмыслить свое состояние,решает, что страх - естественное чувство для государя, что он неотделим от власти[15]. Но все равно ищет от него избавленияи ступает, таким образом, на путь, ведущий его к гибели. Танкред еще ближе подходитк истине, с горечью заключая, что государь - последний из слуг, ибо служит неодному господину, а тысяче, и более того, им помыкает время, которое всякомудругому подчинено [16]. Но смириться с этимвыводом он не может и пытается повернуть время вспять, избирая свой путь к катастрофе.

Боятся тореллиевские государи в сущности одного и того же: открыть глаза наистину, осознать себя бессильным и безвольным орудием. Индивид, сохранившийвесь ренессансный утопизм самосознания и самооценки, сталкивается с внеличнымисилами, в которых ничего не осталось от ренессансного антропоцентризма, пытаетсяв борьбе с ними утвердить и оправдать свои иллюзии и закономерно гибнет. Государственнаянеобходимость, которую герой Торелли всеми силами пытается отождествить со своейличностью, поступаясь для этого моралью и убивая в себе человека, вступает вопустошенную душу и, завладев ею, вдруг открывает свое истинное лицо, лицо безличнойзакономерности, для которой что венценосец, что раб - одно. Государство отчуждаетсяот человека.

Как должен вести себя человек перед лицом этого нечеловеческого закона? Втрагедиях Торелли на этот вопрос ответа нет. Его "положительные" герои (Илиона,Меропа, Пьер делла Винья) такие же политики, одержимые государственным интересом,как и его тираны. Единственное исключение - Гвискардо, но он вообще не государственныймуж, он пришел в непонятный ему мир политического расчета прямо из рыцарскогоромана. Но, быть может, это и хорошо, что ответа нет. Ответить не составлялотруда, кривя душой и отворачиваясь от реальности, как отвечали теоретики "государственногоинтереса". Ответ найдет французская классицистическая трагедия, которой откроютсяв подавляющей человека громаде государства новые этические ценности, но этобудет ответ, которого Торелли, еще не вышедший за пределы Возрождения, все равнобы не принял. Он, впрочем, сделал вещь, не менее важную. Он с беспощадной искренностьюисследовал конфликт двух разумов и двух долженствований. Разума, поправшегомораль, и разума, из морали исходящего; долга, призывающего человека сохранитьверность человечности, и долга, заставляющего от нее отказаться. Торелли констатировалраскол ренессансного миропорядка, но в отличие от последовательных маньеристов,которые дальше этой констатации не пошли, попытался сделать открывшуюся егоглазам бездонную трещину проницаемой для рассудка. Он рационализировал ситуациюотчуждения, которую ragion di stato старался просто замаскировать.

Примечания

1. Аriani М. Тrа classicismo e manierismo.Il teatro tragico del Cinquecento. Firenze, 1974.

2. Воtеrо G. Delia ragion di stato.Bologna, 1530, p. 12-13.

3. Toffanin G. Machiavelli e il "Tacitismo".Napoli, 1972, p. 99-100.

4. Torelli Р. Il Tancredi. Parma,1605, p. 87.

5. Machiavelli N. Il Principe, XVII.

6. Botеrо G. Delia ragion di state,p. 21-22.

7. Torelli P. Merope. - In: Il teatroitaliano. La tragedia del Cinquecento. Torino, 1977, t. II, p. 586. - Ср.:Machiavelli N. Il Principe, XXV; Botero G. Delia ragion di stato,p. 65, 68.

8. Torelli Р. Il Polidoro. Parma,1605, р, 36-38.

9. Torelli P. La Vittoria. Parma,1605.

10. Ibid., p. 88-89.

11. Torelli P. Il Tancredi, p. 54.

12. Torelli Р. Меrоре, р. 588-589.

13. Torelli P. Il Polidoro, p. 92.

14. Torelli P. La Vittoria, p. 18-21.

15. Torelli Р. Меrоре, р. 580

16. Torelli P. Il Tancredi, p. 14,

Яндекс.Директ

Лингвотек – гарантия качественного перевода

> Итальянская трагедия позднего Возрождения и ragion di stato